На стенах дрогнули руны. В каналах зашевелились корни. Где-то глубоко, за пределами сферы внимания, прошёл слабый поток духовной энергии.
— Ну что, начнём помаленьку…
Аккуратно не вышло.
Первый состав ушёл в каналы нормально. Второй тоже. Третий, едва коснувшись старой влаги, зашипел, потемнел и побежал в стороны быстрее расчётного, словно сеть корней сама втянула его, приняв за привычную подпитку.
Центральные пластины начали нагреваться. На одной из них проступили руны, которых я раньше не видел, тонкие, почти прозрачные, лежащие в третьем слое, на самой глубине.
Я продолжал работать. Вынул первую центральную пластину. Под ней оказалась полость с накопителем, мутным, желтоватым кристаллом, похожим на кусок застывшего мёда. Я взял его щипцами, положил в свинцовую коробку и защёлкнул крышку. Вторая пластина поддалась хуже, третья попыталась ударить какой-то гадостью, но слабо и медленно.
Я достал кирку. Мэй Лань, окажись она здесь, наверняка обозвала бы меня варваром. Первый удар только выбил пыль из старой кладки. Второй прошёл глубже. На третьем от стены откололся кусок с руной «принятие», и в комнате запахло сладкой прелой травой. Я ударил снова. Потом ещё. Кирка входила в каналы, ломала направляющие, дробила линии, сбивала минеральный налёт вместе с древними знаками.
Я бил по тем местам, где второй слой соединялся с третьим. Бил по узлам, ведущим к моему дому. К полуночи от изящной работы древнего мастера осталась искалеченная круглая комната с разбитыми стенами, вывороченными пластинами и лужами алхимической дряни в каналах.
Я сидел у колонны, тяжело дыша, и сочувствовал жителям деревни.
Эта ночь в Равнинной пройдет тяжело. Я представлял, что сейчас творится — откат все-таки будет, и не самый слабый. Люди сейчас плохо спали, кто не спал — ссорился, хлопал дверями, высказывал наболевшее и накопившееся за годы улыбок. Даже здесь, за толщей камня, я слышал, как кто-то тихо воет и рыдает.
Несколько раз я поднимался наверх, проверял направление потоков, возвращался вниз и снова заливал составы в каналы.
Домой я пошёл не сразу. Сначала прошёлся по деревне.
Худшего удалось избежать. Сеть не рванула единой волной, не ударила по всем сразу, не заставила всех в деревне перегрызться между собой за одну ночь. Но все равно Равнинная поменялась. Те же дома, те же заборы, те же куры, копающиеся в пыли у дороги, та же старая липа возле колодца. Но в воздухе не было прежнего ватного спокойствия. Люди разговаривали громче, резче.
У дома Хорта его старший сын впервые на моей памяти открыто спорил с отцом. Не бурчал себе под нос, не отводил глаза, не соглашался, а стоял посреди двора, красный, злой, с дрожащими руками, и говорил, что не хочет всю жизнь давить виноград, пить кислую медовуху и ждать, когда старик соизволит передать ему хоть какую-то часть хозяйства, хочет свой дом построить.