— Документы, — равнодушно процедил утвердившийся победителем офицер, и попаданец почтительно (хотя внутри всё клокотало) подал бумаги.
Дежурные вопросы о национальности, имени, образовании, порте отбытия…
— Поляк, — будто сквозь вату отвечает Ванька, — Ежи… простите, Георг Ковальски!
‘ — Чёрт… не надо было говорить, что я поляк!’ — запереживал Ванька, вспомнивший, как в США относятся к полякам и ирландцам.
— Ковальски? — вяло переспросил чиновник, приподняв бровь.
— Кузнец, — перевёл попаданец, — предки кузнецами были.
— А… — потеряв интерес, чиновник перелистнул документы, — Образование?
— Гимназия, — отозвался Ванька, не дрогнув лицом, — а потом сдал экзамены на учителя.
— Достойно, — подобрел чиновник, — Место рождения?
— Данциг, — отозвался парень, и, не дожидаясь ответа, добавил, — королевство Пруссия.
Одобрительный кивок, и металлическое перо заскользило по бумаге. Ванька приложил все усилия, чтоб не вытянуть шею самым постыдным, плебейским образом, разглядывая судьбоносные буквы. Наконец…
— Добро пожаловать в Америку, — прозвучали казённые слова, но…
… чёрт подери, они всё-таки прозвучали!
Подхватив чемодан, Ванька двинулся было дальше, но, спохватившись и создав небольшой затор, прочитал-таки документы, выписанные иммиграционным офицером…
… на имя Георга Шмидта, из Пруссии.
Накатило отчаяние… а потом какая-то злая бесшабашность!
— Я менял города, — прошептал попаданец, уже и не зная, кто он, — я менял имена…
Хлопья мокрого снега сыплются на влажную мостовую, где-то сразу тая, а где-то образуя неверные, грязно-белые островки, настоящие архипелаги посреди блеклых луж. Дневной свет такой же блёклый, постепенно тающий в наступающих сумерках, ещё позволяет видеть происходящее, но уже включаются уличные фонари.
Редкие прохожие, одинокие среди людей, спешат по домам, не озираясь по сторонам, задрав вороты шинелей повыше и вжав головы в плечи.
Колёса наёмного экипажа стучат по мостовой, меланхолично разбрызгивая грязную воду, а кучер, бородатый белесый финн с блеклыми глазами, так сливается с унылым пейзажем, что кажется не вполне человеком, а этаким северным Хароном, везущим своего пассажира в ледяной ад Хельхейма.
Поёжившись от пришедшего в голову сравнения, Борис Константинович нащупал за пазухой револьвер и прерывисто вздохнул. Не то чтобы оружие здесь, в Гельсинфорсе, ему так уж надо, но рельефная рукоять успокаивает.
У конторы пароходства, с надписями на шведском[i], повозка остановилась, и Северный Харон, вытянув руку, ткнул в нужном направлении, каркнув что-то не то на финском, не то на шведском.