— Некоторая, знаете ли, театральность… — он неопределённо поводил руками, не вдаваясь в подробности, — излишняя, на мой взгляд, знаете ли! Да и солдаты ваши, слишком они, знаете ли, высокого о себе мнения, да-с!
— У нас же как? — он подкрутил ус, — Приказано умирать, ну и идёт… а за что и почему, так офицеру виднее!
По-видимому, у Ваньки, провалившегося после таких откровений снова на Бастионы, что-то отразилось в глазах…
— Впрочем, чего это я⁈ — несколько нервно рассмеялся попутчик, — В каждом монастыре… в каждом монастыре свой устав, так вот! Да-с…
— Французы всё ж таки известные рыцари, — за каким-то чёртом принялся он рассуждать, — а британцы, как по мне, несколько всё ж таки торгаши, знаете ли…
Он ещё некоторое время высказывался в таком духе, пребывая, кажется, в полной уверенности, что его попутчику подобные словеса приятные и едва ли не лестны.
— А вы, месье, полагаю, учитесь? — наконец поинтересовался он, — Сорбонна?
Ванька коротко склонил голову, и помещик, подкрутив ус, преисполнился уверенности как в собственном интеллекте, так и в том, что они ведут оживлённую дружескую беседу, принявшись токовать дальше, тяжеловесно и бессистемно переползая с темы на тему.
Возле Компьеня попутчик сходил, и загодя, задолго до станции, начал возиться с багажом, нервно поглядывая то на часы, то в окно, ёрзая на лавке и шумно, прерывисто вздыхая. Наконец, поезд стал тормозить, и Бутраков, не дожидаясь окончательной остановки, встал, поднял воротник и подхватил саквояж, и тут же опустил его, пытаясь привести себя в порядок перед небольшим зеркалом, висящим в купе.
Но последние десятки метров поезд доезжал дёргаясь, судорожными рывками, отчаянно скрежеща и лязгая, раскачивая вагоны и выпуская пар, так что помещик, постояв так некоторое время, уселся, а вернее, даже упал назад, на сиденье, выглядя откровенно нелепо.
— Да вот, знаете ли… — раскашлялся он в кулак, — поспешил!
Он говорил ещё что-то, но лязг, скрежет и гудки решительно заглушали все его слова.
Наконец, поезд остановился, и Бутраков, многословно и путано распрощавшись, уже почти выходя, вдруг остановился и быстро, остро глянув на отвернувшегося Ваньку, улыбнувшись едва заметно и очень нехорошо.
Будто старая кожа сползла со змеи, и под этой маской оказался кто-то другой…
… показалось⁈
Ванька, видевший этот взгляд в зеркале, не знал… потому что может быть, это просто паранойя, а может быть…
… и нет.
(ЧЕРНОВИК)
Гавань Нью-Йорка гудит переполненным ульем. Повсюду пароходы и парусные суда, снуют, чадно дымя, буксиры, и, специями в этом морском гуляше, разного рода ялики, шлюпки и чуть ли не плоты, предназначение которых человек, не знакомый с морем, поймёт сильно не сразу.