А межу тем события там, в том мире, куда мне нет доступа, и на который я взираю из пустоты, стали развиваться более, чем активно. Вот вбегают бойцы в масках, наглухо укладывают всего тремя выстрелами двоих спортиков. Николай Ядренцев успевает выхватить пистолет, но вот выстрелить ему не дают. Ещё две секунды, и в камере два трупа и два избитых мужика. А нет, я же забыл себя, не посчитал. А мой труп самый симпатичный, эффектно возлегаю. Люди о чём-то говорят, я их не слышу. Понимаю, что речь идёт обо мне, так как один из бойцов начинает делать мне непрямой массаж сердца. Пусть я и не чувствую ярких эмоций, но отчего-то пришло понимание, что я не хотел бы, чтобы этот рослый мужик сидел на мне, тем более лез делать мне искусственное дыхание. Гомофобия есть и в пустоте, возможно, это более сильная эмоция, и она пробивается даже через ничто.
Я прекрасно понимаю, что ничего у них не получится. Я мёртв, и этот мир знает только один случай воскрешения, и то бестелесного. Но, что дальше? И, как только я об этом подумал, пришло понимание, что дальше — вон туда. Куда именно, не понимаю, но туда. Такая она эта нелогичная пустота.
Пришло осознание, что у меня мало времени на выбор, а ещё, что этот выбор, оказывается, у меня есть. Никто со мной не говорит, мысли сами собой всплывают. И вот на очередном «всплытии» я понимаю, насколько происходящее редкость, эксклюзивность. Мне предлагают вторую жизнь. Сложную, но жизнь. Хотя, живой человек сам творец своего счастья и может прожить её и сложно, и относительно легко. Это здесь душа ограничена в праве на передвижения и действия.
И за какие заслуги мне предоставлен выбор?
Я был чиновником, не так чтобы близко находящимся от финансовых потоков. Взяток не брал… Может потому, что мало предлагали. А если брать, то так, чтобы совесть явно была поглощена алчностью. Квартира, машина, уровень жизни — всё это вполне возможно за зарплату и премии. Ту зарплату и те премии, да ещё и в двух местах: Конторе и Министерстве Юстиции.
Может быть, нечто даёт мне шанс за то, что я не имею семьи, лишь только больную мать и память о погибшем на войне отце. В голове всплыли мысли, что я не такой уж и дрянной представитель рода человеческого, несмотря на то, что грешен. Здесь, в пустоте, понимание греха иное, впрочем, как и в жизни. Порой грех спасает души, но судить об этом не берусь, пусть религиозные люди думают такими категориями.
Мироздание не хочет меня терять. Человек продолжается, он живёт вечно или почти вечно, но в своих детях. У меня не было детей, нет и братьев-сестёр, которые могли бы пронести нашу семейную ДНК сквозь столетия. И, видимо, этот код ценный для Порядка — почему-то именно так мне хочется называть те силы, которые сейчас завладели моей душой. И ДНК не только в материальной оболочке, она заложена и в душу.