Краем глаза я ухватил Резника с Акопяном, сдвигавших столики, но тут же отвлекся — не до того.
— Дюха! — крикнул Паштет из беспокойно колыхавшейся очереди. — Я на тебя занял!
Благодарно оскалившись, я ввинтился в сплоченный строй — возмущенные вопли за моими плечами бессильно угасли.
— Макароны и… И гуляш!
— Чай не бери, — обронил Пашка с видом таинственным и загадочным.
— Why?
— Because!
Нас уже ждали — за теми самыми сдвинутыми столиками. Сёма… Ара… обе Иры, Алёна, Кузя, Яся — и Мелкая!
Фройляйн Гессау-Эберлейн сияла, а перед ней на блюде разлегся тортик — по шоколадной глазури вились белые кремовые вензели, складываясь в уравнение Ферма.
— Вчера испекла! — прозвенела Тома. — Всю ночь пропитывался! Поздравляю, Дюша! — и заторопилась, розовея: — Мы все тебя поздравляем!
— Спасибо, Том… — я выставил свой поднос и уселся между Мелкой и Наташей. — Правда, спасибо!
— И всё? — Яся вскинула брови в игривом изумлении.
— А поцеловать? — вкрадчиво надоумила меня Кузя, взглядом поводя к Тамаре.
Девчонки зарделись, а Тома выдавила, опуская ресницы:
— Потом… Да?
— После уроков, — ляпнул я, уточняя.
Черные глаза полыхнули темным пламенем…
…После уроков Кузя собрала свой портфель — и задержалась у моей парты, значительно подняв палец.
— Должок! Обещал? Иди, целуй!
— Помню, — буркнул я, испытывая одновременно и мелкое удовольствие, и легкий напряг пополам с растерянностью. У меня что теперь, и личная жизнь напоказ?
«А ты что хотел?»
Паштет, выбегая, пощекотал Ирку, и та погналась за ним, охаживая портфелем.
— Прибью! — радостно взвилось в дверях, и вскоре коридор переполнился счастливым визгом.
Мы с Кузей вышли последними.
— Завидую я тебе, — задумчиво проговорила девушка, поправляя фартучек.
— Чего мне завидовать? — пробормотал я стыдливо, ощущая душную зажатость.
— А того, — снисходительно улыбнулась Наташа, прощая мужской наив. — Это не та Тома, что бросит тебя.
— Думаешь? — неловко вытолкнул я.
— Вижу. Беги, не жди меня…
Вечер того же дня
Ленинград, Измайловский проспект
— Мы недолго! — сказала мама невнятно, водя помадой по губам. — Поздравим только, посидим с полчасика…
— Да ладно, — хмыкнул я. — Можно и с часок. Или часика два…
Отец, уже одетый, подмигнул мне и подал матери пальто.
— Всё, Андрюшенька, мы пошли!
— Пока-пока!
Лишь только я запер дверь, зазвонил телефон, словно дождавшись, пока уйдут родители.
— Алё?
Трубка ответила молчанием. Глухо доносились невнятные шумы, вроде бы шаги и далекий разговор, но поверх накладывалось взволнованное дыхание.
— Алё! — повысил я голос. — Это ты, Том?
Шорох. Выдох. И зачастили гудки…