— Курва йего маць! — довольно оскалился небритый. — Отходичь!
Бу́хая подкованными ботинками, боевики вышли вон, и Лиза, постанывая от ужаса, выползла из-под кровати. В руке она держала оброненный папой шарик.
— Папочка… Мамочка… — лепеча такие привычные слова, девочка начинала понимать, что говорить их больше некому. Родители не двигались, а страшная красная мокрота медленно впитывалась в ковер.
Завыв от отчаяния, Лиза бросилась на улицу, в чем была. Она не чувствовала ни утоптанного снега, ни ледяного асфальта — страшное, всё на свете затмившее горе несло девочку в ночь.
— Лизаветка! — охнул кто-то басом. — Ты чего? Ты… Что стряслось? Мамка рожает?
Сморгнув остывшие слезы, Лиза Кутейщикова разглядела старшину Валногу в распахнутом тулупе с клеймом «МО» на спине.
— Дядя Семён! Дядя Семён! — закричала она, срываясь на визг. — Мама умерла! И папа! Они их уби-или-и!
— Кто⁈
Девочка не ответила — она падала без чувств, и громадные ладони старшины едва успели поймать маленькое тельце…
…В лазарете Лиза пришла в себя, но лежала молча, сжавшись под солдатским одеялом. Девочка не спрашивала, что творится в городе, почему воют сирены, даже изредка доносившиеся выстрелы не пугали ее.
Пожилая медсестра вздрагивала и неумело крестилась, заслышав очередь, а Лизе было всё равно.
Она осталась одна.
Воскресенье, 31 декабря. День
Ленинград, проспект Газа
Вчера я добрался до дому в двенадцатом часу, но родители явились еще позже, так что мне не пришлось мямлить, ища оправдания, да шарить глазами кругом, лишь бы не нарваться на укор в мамином взгляде. Хотя я бы всё равно задержался — вечер получился просто чудный!
Девушки стеснялись проявлять свои чувства, они смущались и мило краснели, но от этого всё выглядело по-настоящему трогательно, без сюсюканья и слюнявого пафоса.
И Софи, и Тома были мне реально рады, а как они забегали, засуетились, наполняя милым щебетом тихие комнаты.
Тамара достала из холодильника миску с полуготовым «оливье» — осталось лишь смешать салат с майонезом, а София гордо внесла поднос с пирогом собственного сочинения. На мою долю выпало откупоривать бутылку «Советского шампанского».
Очень хорошо посидели! Поболтали, потанцевали… Развеяли тоску, подкопившуюся у всей нашей троицы.
Когда мы с Софи медленно кружились под чуть печальную музыку Тото Кутуньо, девичьи руки, чопорно лежавшие у меня на плечах, ненадолго обвились вокруг моей шеи. А Тома поцеловала на прощанье… Вот и все вольности, которые мы себе позволили. Зато та мерзостная черная накипь, что осела на душу, испарилась, возогналась, улетучилась!