— Пёс с ним. Лучше скажи, как глубоко пуля прошла. Ливер цел?
— Так не вошла она в тело-то, — усмехнулся кузнец. — О пряжку расплющилась, да в рёбра её и вдавила. Дыхалку тебе отшибла правда сильно, да рёбра поломала. Да ещё помогло, что у паскудника этого пистоль жилетного размера был. Из такого далее чем на двадцать шагов и не стрельнёшь. А промеж вас чуток помене было, — продолжал пояснять мастер, от избытка чувств размахивая руками.
«Так, — кивая и мысленно инспектируя организм, думал Матвей, припоминая форму и размер своей перевязи для метательных ножей. — Пряжка от неё у меня под правой лопаткой как раз и находилась, но сантиметрах в пяти от позвоночника. Выходит, мне и вправду крепко повезло. Возьми он чуть левее, и всё. Привет горячий. В лучшем случае. В худшем, полный инвалид на всю оставшуюся жизнь. Блин, как бы проверить, что у меня вообще с организмом? Шевелиться откровенно страшно. После такого удара, да ещё и перевозок на местном транспорте, и вправду можно на четыре кости перебраться. Не хотелось бы на костылях остаток дней шкандыбать».
— Ты чего примолк-то, сынок? — тихо спросила Настасья, тронув его за плечо. — Болит чего? Может, ещё водички принесть?
— Ага, давай, — поспешил согласиться Матвей. — Попью, да посплю, пожалуй, — вздохнул он, сообразив, что ни к какой работе пока не готов.
— Ага, ты это, отдыхай пока, сын, — кивнув, как-то поспешно робко согласился Григорий.
— Ты чего, бать? — не понял парень такой его реакции.
— Так это… Ну, как бы…
— Да чего ты мнёшься? Говори как есть, бать, — потребовал Матвей, внутренне холодея от возможных новостей.
После случившегося ожидать можно было чего угодно. Но всё оказалось куда прозаичнее. Откашлявшись, Григорий медленно отступил на середину хаты и, сняв кубанку, глубоко, в пояс поклонился, чуть подрагивающим голосом произнеся:
— Спаси Христос, сын. Что не посрамил чести казацкой и не убоялся мать собой закрыть. Ты ведь не просто мать свою спас. Ты и мне жизнь сохранил. Без неё и мне не жить.
— Господь с тобой, батя, — сглатывая подступивший к горлу ком, прохрипел Матвей разом пересохшей глоткой. — Это ж мамка моя. Как же я мог не защитить? Я ж тогда самого себя бы проклял.
— Господь с тобой, сынок! Что ж ты такое несёшь⁈ — вылетая из кухни, тут же затараторила Настасья. — А ты, отец, и вовсе ума лишился, — напустилась она на мужа. — До такого греха додумался. Где это видано, чтоб казак родовой себя сам жизни лишал⁈
— Не было б греха, Настюша, — грустно улыбнулся кузнец. — От тоски бы сдох, на могилке твоей, как тот пёс. Сама знаешь, мы с тобой не просто венчаны. Нас с тобой судьба свела.