Подобрав в сенях старую корзину и кусок дырявой рогожи, он вернулся в комнату и, прихватив на кухне нож покрепче, принялся резать. Руки дрожали от напряжения, нож то и дело срывался, но Матвей упорно продолжал вырезать ложку с длинной рукоятью. Очевидно, она была у Настасьи чем-то вроде поварёшки. Вошедшая в хату женщина, увидев его за этим занятием, растерянно охнула и, не удержавшись, укоризненно произнесла:
— Вот ведь неугомонный. Ну куда тебе ещё работать? Полежал бы, да в себя покуда пришёл.
— Я уж все бока себе отлежал, — отмахнулся Матвей и, закусив от усердия губу, принялся срезать с обрубка всё лишнее под ручку. — Да и не шевелюсь я особо. Так, руки только двигаются, — выдохнул он, переводя дух.
— А чего это ты режешь-то? — вдруг заинтересовалась женщина.
Называть её матерью у Матвея пока получалось плохо.
— Да вон, приметил, что у тебя ложка вся словно обгрызена, вот и решил новую сделать, — кивнул парень на лежавшую на столе поварёшку.
— Простым ножом? — иронично усмехнулась Настасья.
— А чем ещё? — не понял Матвей. — Иного инструмента у меня нет.
— Как это нет. А у кого батька первый кузнец на всю округу? — тут же поддела его женщина. — Скажи, какой инструмент нужен, он и скуёт.
— А бумага с карандашом в доме имеется? — подумав, осторожно уточнил Матвей.
— Вон, за божницей лежат, — вздохнув, кивнула Настасья на киот.
Судя по её реакции, она вынуждена была выполнять приказ мужа и заставлять сына двигаться, как бы сложно на это смотреть не было. Кивнув, Матвей отложил заготовку и, тяжело поднявшись, направился в красный угол. Кое-как вскарабкавшись на лавку, он дотянулся до киота и, сунув руку за икону, вытащил тонкую пачку бумаги и свинцовый карандаш. Повертев в пальцах это убожество, парень недоумённо хмыкнул и начал спускаться. Но как назло, в этот момент его ушибленное тело выкинуло очередной фортель.
Голова закружилась, в глазах потемнело, и парень со всего размаху грохнулся с лавки на пол, потеряв сознание. В который уже раз. В себя Матвей пришёл под тихое причитание Настасьи и угрюмое бурчание её мужа. Открыв глаза, парень окинул обоих родственников настороженным взглядом и, вздохнув, уточнил:
— Сильно разбился?
— Бог миловал, — всплеснула Настасья руками.
— И чего тогда спорите? Обошлось, и ладно, — прокряхтел Матвей, делая попытку подняться.
— Лежи уж, горе моё, — буркнул прапрадед, одним движением вскидывая его на руки.
В три шага донеся парня до лежанки, казак осторожно опустил его на набитый свежим сеном матрац и, присев на край, тихо спросил, подталкивая носком сапога корзину со стружкой: