— А если он на нас посмотрит? — мрачно поинтересовался оператор. — Мне потом не надо будет переезжать в другой город?
— Улыбнёшься и помашешь, — философски ответил журналист. — Главное резко и громко не кашляй, непонятно как он на такие звуки реагирует, но проверять не станем.
Камеры выдавали картинку почти в прямом эфире в редакционные комнаты нескольких вечерних программ.
Один из телеканалов вообще собирался запустить сюжет «Что ест наш герой?», пока главный редактор, здравомыслящий человек с нервно дергающимся глазом, не сказал:
— Мы не будем снимать, как он ест. Мы хотим, чтобы армия продолжала с нами разговаривать.
Но общий посыл складывался простой: «Смотрите, он живой. Он ест, пьёт, ходит в театр, сидит и ходит. И если завтра с ним случится ещё какое-нибудь безумие ‑ вы будете знать, как он выглядел вечером до этого».
Дочь герцога Зальта, Альда с некоторой оторопью смотрела на это безумие. Учебный день закончился, конспекты по «агрессивным стратегиям» отставлены в сторону, а она решила позволить себе роскошь цивилизованного мазохизма — посмотреть вечерние новости.
Сначала она воспринимала происходящее как очередной информационный шум: какие-то фамилии, чьи-то должности, кто-то кого-то задержал, кто-то уволен «по выслуге». Она видела такое тысячи раз. Мир власти и спецслужб всегда напоминал ей огромный чан с супом, где сверху иногда всплывают куски мяса, но чаще — серая невразумительная пена.
Она оставалась относительно спокойной, пока не включили повтор сцены в ресторане, где сыскарь, совершенно потерявший чувство реальности, палил в егеря, оставляя на его лице кровавые полосы.
Картинка была предельно наглядна. Веранда кафе, летний свет, в кадре — молодой офицер в парадном «вне строя», с чашкой в руке, и напротив — майор Сыска с лицом человека, которому уже давно не говорили «нет». Щёлчок предохранителя, вспышки, пули, чиркающие по коже. Крупный план — тонкие, алые линии на щеке и виске, как подпись идиота на чужом лице.
И взгляд.
Егерь смотрел на офицера Сыска как на вошь. Не как на противника, не как на угрозу — как на неприятную, мелкую живность, которую по-хорошему следовало бы давить по месту обнаружения. В этом взгляде полыхало такое плотное, тяжёлое презрение, словно перед ним стоял посетитель королевского приёма, посмевший обгадиться прямо при сюзерене и теперь ещё возмущённый, что ему не аплодируют.
У Альды на секунду пересохло во рту. Это был тот самый взгляд, который она уже видела ‑ когда он входил в комнату, где её держали. Не злой, не бешеный ‑ холодный и очень конкретный: «вы сделали ошибку, и я сейчас её исправлю».