Закрываю глаза и считаю до десяти. Хочу взять под контроль то, что чувствую. Если девчонка решит уйти сейчас, я все равно не смогу отпустить ее. У меня не хватит силы воли.
– Кир… – шепчет Дана, когда я открываю глаза. – Не позволяй мне больше умирать…
– Ты умрешь, если останешься, – предупреждаю, позволяя этой девочке, совсем еще молодой и перспективной, последний шанс.
– Я умру, если уйду… – отвечает она и поджимает губы.
Дана
Я не вру. Сейчас, наблюдая за этим мужчиной, понимаю, что уйти будет сложно. Да, он причинил мне много боли, уничтожил прежнюю меня и недостоин даже того, что дышит со мной одним воздухом. Но это пустое, не имеет значения, когда я понимаю, что хочу находиться с ним рядом. Вопреки всему.
Кир запускает руки в волосы. Шумно выдыхает. Даже отворачивается от меня, упираясь ладонями о барную стойку. Но я все равно успеваю заметить, как бьется выступающая венка на его виске.
Напряжение становится почти невыносимым. Я сейчас, как жертва палача. Стою в стороне и нервно ожидаю его вердикта. Что выберет? Помилует или прикажет ступить на эшафот.
И, наверное, я приму любое решение, потому что так больше невозможно. Это сильнее, сильнее меня. И я понимаю только сейчас, насколько зависима. Насколько сильно хотела оказаться здесь. Но не решалась, потому что держалась за собственную гордость.
– Кир… – тихо произношу, когда ожидание уже кажется вечностью.
Он резко разворачивается, кидает на меня пустой потухший взгляд и произносит:
– Ты не понимаешь, о чем просишь! Ты понятия не имеешь, с кем собираешься связаться!
Казнь. Он предпочел казнь. Жестокую и болезненную.
– Неужели, забыла обо всем, что случилось?
– Я не забыла! – признаюсь. – Не забыла, но простила. Сумела переступить, потому что, на самом деле, ты другой. Говорила же сотню раз!
– Я не другой, Дана! Я такой, какой есть! Я монстр, Дана! Очнись! Сними уже эти розовые очки!
Он говорит серьезно и жестко. Повышает голос. Припечатывает словами. И я не выдерживаю. Налетаю на него и дубашу изо всех сил. Бью, что есть мочи, вдалбливая свои маленькие кулачки в твердую, как камень грудь. Бью и плачу. Пока плач не становится такой сильный, что перерастает в рыдания.
– Ненавижу тебя! – причитаю скуля. – Ненавижу!
Кричу и дерусь, пока полностью не выбиваюсь из сил. А он позволяет мне это делать. Лупить, что хватает сил. Калечить, по большей мере, саму себя.
А потом крепко обнимает, прижимая к себе. Заставляя почувствовать свое тепло. Свое крепкое тело рядом.
И мы стоим так очень долго, пока моя истерика не сменятся частыми судорожными всхлипами.