Тех, кому предстояло сражаться и умереть, определяли накануне. Я видел Арену только отсюда: ни разу на неё не выходил. Круг напоминал Колизей, но только больше, много больше… Огромное пространство, во все стороны от которого уходили трибуны.
— Врач-срач! — орал толстяк. — Лекарь-пекарь! Сюда смотри, падаль!
Толстяк… Редкостная мразь и позёр. Этот человек тут всем заправлял. Он решал, кому жить, а кому — умирать. За погибшими спускали крюки, которые цеплялись к высоким Журавлям. Выжившим следовало прицепить к ним мёртвое тело. А иначе… Иначе всех гладиаторов (и меня) оставили бы без скудной еды. Утром и вечером каждому полагалась огромная миска похлёбки. Вид у неё был отвратительный, хотя вкус — вполне сносный. От голода и не такое будешь есть.
— Предупреждал я тебя, — сказал толстяк, но голос его уже был спокоен. — Сам напросился ты, врач. Думаешь, нужны мне медики тут? Квинт, на выход.
Гладиаторы опасливо отошли к краям Загона. Опустилась лестница — самая обычная, которую обычно приставляют к стене. Угол наклона была небольшим, градусов тридцать. Но по перекладинам бодро шагал полностью экипированный воин. Квинт — я уже видел его раньше. Правая рука толстяка, его карающая длань. Он шёл твёрдой поступью и прекрасно держал равновесие.
Выглядело это комично, но для меня — ничего смешного. Я уже видел, как Квинт расправлялся с неугодными. Как он добивал смертельно раненых, гуляя по Кругу. Вы спросите, почему гладиаторы не могли объединиться и расправиться с ним? Всё просто. Оружие в Яму спускали лишь перед боями.
Сейчас все прославленные (и не очень) воины были беззащитны. Ведь между боями оружие полагалось отдавать толстяку — с помощью тех же хитрых крюков. Пока хотя бы один клинок был в Яме — никакой похлёбки. А ещё толстяк угрожал отключить фонтанчик с водой, но до этого при мне пока ни разу не дошло. Ещё не вечер!
— Приготовься к смерти! — пробасил Квинт, поднимая свой сияющий меч.
На фоне безоружных гладиаторов он выглядел, как танк. Мощный шлем. Доспехи, которые закрывали грудь и спину, плечи и пах, бёдра. На ступнях — высокие кожаные сапоги. В руках квинт сжимал длинный меч, поигрывая им так легко, словно тот был невесом. Он не чувствовал опасности — и шёл ко мне неспешно.
— Прости, лекарь, — сказал Макс. — Скажи слово, и я буду сражаться голыми руками.
— Живи пока, — ответил я ему. — Какой смысл умирать вдвоём?
Закончив бинтовать легионера, я поднялся. Осмотрелся. Сверху на меня всё также глядел глаз солнца, но почти не слепил. Гладиаторы всё так же опасливо жались к стенам Ямы. Умирать им не хотелось. Только Макс остался на том месте, где я его бинтовал. Крики смолкли, стало слышно, как журчит фонтанчик. Квинт, поигрывая клинком, приближался ко мне.