В его обществе было так тепло и уютно, что мысли о разводе, посещавшие меня во время болезни (нельзя же вечно испытывать гостеприимство хорошего человека, верно?), так и остались невысказанными.
Следующим шагом к нашему окончательному сближению должна была стать супружеская постель. И его сделала я.
Теодор, продолжая оказывать знаки внимания, событие не торопил, давая возможность привыкнуть и к нему, и к моему новому положению. Мы оба знали: мой переезд в спальню мужа — дело времени. В какой-то момент стало понятно, что тянуть с этим больше нет смысла.
Я впервые поцеловала его во время одной из наших прогулок по саду. Он рассказывал что-то забавное и так здорово улыбался, что казалось, будто у него внутри горит маленькое солнце, которое заставляет светиться все его существо. Очарованная, я придвинулась ближе и, встав на цыпочки, коснулась губами его губ. В первый момент Теодор опешил. А потом прижал меня к себе и с таким упоением ответил на поцелуй, что из моей головы вылетели все мысли, а ноги ослабли настолько, что я попросту повисла у него на руках.
Как мы добрались до ближайшей беседки, я не запомнила. Просто в какой-то момент обнаружила себя лежащей на широком деревянном столе, за которым мы с мужем часто пили чай. Из одежды на мне была только тонкая сорочка, которая вскоре оказалась сдернута с плеч и исчезла в неизвестном направлении.
В последствие я жалела только об одном — что все это не случилось раньше. Серьезный и рассудительный в обычной жизни, в любви Теодор был темпераментным и нетерпеливым. Его губы и руки изучили каждый сантиметр моего тела, и каждое их прикосновение заставляло чувствовать себя струной, из которой умелый музыкант извлекает потрясающую мелодию. Громкие стоны настолько заводили моего чародея, что каждая наша близость превращалась в фейерверк, от которого напрочь сносило голову.
Семейная жизнь в качестве госпожи Ильнур мне определенно нравилась. В ней было все, о чем я мечтала: внимание и ласка, откровенные разговоры, дела, которые было так приятно решать вместе с мужем, и невероятное ощущение свободы, разделенной на двоих. То самое, которое дает понять, что настоящая жизнь началась только сейчас.
О любви никто из нас не говорил. Глубину чувств Теодора я чувствовала кожей, свои же старалась не анализировать. Мне хорошо, ему хорошо, что еще надо? Мы не дети, чтобы обсуждать свои эмоции вслух. К тому же, если бы Ильнур спросил, что именно я ощущаю по отношению к нему, что бы я ответила? Благодарность, уважение, нежность… Что угодно, только не то щемящее чувство глубокого обожания, которое некогда накрывало с головой при мысли о Вейвере.