Но колокол в голове мешал думать. Мысли сбивались, путались, как в клубке ниток, распотрошенном проказливым котенком. Одна только здравая пробивалась сквозь панику – если я не глухом лесу или в какой-нибудь заброшке, значит, ко мне придут и все расскажут.
Я приготовилась ждать. Но когда ко мне пришли, я пожалела, что нахожусь не в лесу и не в заброшке. Дверь отворилась, и в комнатку вплыла крепко сбитая тетка, среднего роста. Изумрудно-зеленый брючный костюм на ней говорил, что я в больнице. Толстощекое лицо с глазками- щелочками лучилось фальшивой заботой.
— Проснулась, наша красавица. Сейчас сделаем еще один укольчик, ты поспишь, и все будет хорошо.
Я попыталась дернуться – «еще поспать» мне не улыбалось. Но ничего не получилось. Я протестующе замычала, и на глаза навернулись слезы.
— Вот, видишь, ты нервничаешь. Значит, надо успокоиться! – все так же сюсюкая, произнесла тетка, и в руку мне вонзилось жало иглы. Я опять провалилась в небытие.
И когда из него вынырнула, то побоялась даже открывать глаза. Как резвая белка в голове мелькнула мысль – если увидят, что я бодрствую, опять начнут колоть. И, кажется, здесь глупо взывать к совести, звать на помощь и совершать прочие бесполезные действия.
Но, очевидно, ресницы предательски дрогнули, и я тут же ощутила прикосновение к своей руке. Я инстинктивно дернулась и открыла глаза со слабым вскриком: «Не надо, пожалуйста!»
— Детка! Все хорошо, все хорошо, — откликнулась женщина, чье лицо было знакомым, но кому оно принадлежит, я не понимала, хотя точно знала, что она зла не причинит. Боясь поверить, что рядом со мной друг, я с опаской перевела взгляд на комнату.
Или я умерла, или мне снится хороший сон, но меня окружала знакомая обстановка. Серебристые обои на стенах, белоснежная органза на окнах и серые стильные шторы. Шкаф с зеркальными дверями. Картина в тонкой белой рамке с безмятежным пейзажем. Я дома.
И я чувствовала не только прикосновение к своей руке, но и все тело. Недоверчиво глянула на свою ступню, выпроставшуюся из-под одеяла, и пошевелила пальцами.
К горлу подступил комок, губы дрогнули, и я жалобно всхлипнула.
— Машенька, ну что ты? Уже все позади! – ласково поглаживая мою руку, успокаивающе заговорила женщина. Я силилась ее вспомнить, но в голове был такой сумбур, что только из ее слов поняла, что я Машенька. Память рваными клочьями подбрасывала факты, они путались, взрывая мозг яркими вспышками. Но это было несравнимым счастьем по сравнению с тем состоянием овоща, которое я хорошо помнила.