— Что бы ты ни какие вопросы не задавал, но пусть Ванька Пуля лично возьмет этого шпиона, — твердо сказал я, возвращаясь к реальности.
Сказал — и тут же увидел, как дрогнули морщины на лице старика, как Игнат заметно расстроился, еще сильнее ссутулившись над своей тростью.
Пожилые люди — а уж я-то знал это наверняка, памятуя опыт прошлой жизни — всегда очень болезненно и остро переживают моменты, когда им кажется, что их отлучают от дел, списывают со счетов или забывают про них. Для Игната было исключительно, жизненно важно чувствовать свою необходимость, оставаться полезным там, где горячо — на самой передовой невидимой войны.
— Никто не вечен под луной, дядька Игнат, — мой голос смягчился. Я обошел массивный стол и встал у окна, глядя на затянутое тучами серое небо. — Но мы должны жить двумя материями. Всегда думать о том, что мы оставим своей Родине, своему Отечеству, но и не забывать о том, что оставим своим детям. Нас не станет — кто тогда таких шпионов ловить будет?
Игнат горько, надтреснуто усмехнулся. В гулкой тишине кабинета этот смешок прозвучал особенно тяжело.
— Легко тебе говорить… Да и смешно мне слушать, когда такой молодой, как ты, о смерти рассуждает. Это мне впору о ней думать. Это мой удел…
Я резко повернулся к нему. Пламя свечи в бронзовом шандале качнулось от моего движения, отбрасывая на бревенчатые стены длинные, рваные тени.
— Не сосчитать, сколько раз было, когда я по самой грани жизни и смерти хаживал, — жестко ответил я, глядя прямо в его выцветшие глаза. — Тот, кто много делает, кто прорывается вперед, пробивая лбом стены, всегда встречает сопротивление. Это закон Божий, закон природы и человека. На наше Отечество надвигается буря, Игнат. Черная, безжалостная буря. И я должен быть внутри этой стихии, чтобы либо сгинуть в ней окончательно, либо помочь ее развеять.
Старик замер, вслушиваясь в эту звенящую убежденность, от которой, казалось, даже воздух в комнате стал плотнее.
— Да-а… Тебе бы книги писать, так сказал, — задумчиво, с легкой протяжностью произнес Игнат, качая седой головой.
— Так пишу уже! — искренне усмехнулся я, сбрасывая повисшее напряжение.
Я подошел к столу, кончиками пальцев коснувшись стопок исписанной бумаги. По крайней мере, я уже действительно пишу историю Государства Российского. Мне хотелось — нет, мне было стратегически необходимо — задать в этом отношении правильный вектор. Выставить нужные акценты так, чтобы историческая наука работала на державу, воспитывала поколения, а не била государству в спину. Это, наряду с газетами, важнейшая часть идеологии, без которой великому государству ну никак нельзя.