– Я не хватаю людей за нос, – замечает Ева, наливая себе чай.
– За нос – нет, – отвечаю я. – А вот за сердце…
Я не договариваю, потому что каждое слово, сказанное не вовремя, может разрушить то
хрупкое равновесие, которое у нас есть.
Я укачиваю Алису, и она смотрит на меня своими серьезными глазами. В ней нет
сомнений, нет обид, нет боли. Она просто принимает меня как факт – папа есть, папа
рядом. Если бы я мог, я бы спросил у нее, как это – любить без оглядки, но она не
ответит. Она еще не умеет говорить.
А если бы умела – что бы я услышал?
Я не знаю. И боюсь узнать.
Первыми приезжают родители Евы.
Тесть заходит в дом с пакетом подарков, кивает мне сухо – не враждебно, но без
лишнего тепла. Я принимаю это, я вроде как заслужил.
Теща мягче. Она целует Еву, тискает Алису, а мне улыбается – осторожно, но искренне.
– Мирон, вы выглядите отдохнувшим.
– Спасибо, – отвечаю я, хотя мы оба знаем, что я не спал нормально уже пару месяцев,
как и Ева.
Я беру на себя кухню. Не потому, что меня просят – потому что это то, что я могу
сделать. Накрыть стол, расставить тарелки, проследить, чтобы все было. Это не
искупит прошлого, но это – единственный язык, который я сейчас имею право
использовать.
Приезжает Лера.
Она единственная, кто знает все с самого начала. Она видела меня в самые темные
месяцы, когда я отдавал распоряжения охране, когда платил людям, чтобы они следили
за Евой, когда ложился спать и не знал, проснусь ли завтра.
– Привет, герой, – говорит она тихо, когда мы остаемся на кухне вдвоем.
– Не называй меня так.
– А как назвать? Мужик, который прошел через ад, чтобы защитить своих девчонок?
– Мужик, который унизил свою жену, чтобы спасти, – поправляю я.
Лера смотрит на меня долго. Потом качает головой.
– Ты слишком суров к себе.
– Я слишком мягок к себе, – отвечаю я. – Если бы я был суров, я бы нашел другой
способ.
– Ты нашел единственный, который работал, Мирон.
Я молчу. Она права. Но это не делает боль Евы меньше и не дает мне права требовать
прощения.
За столом шумно. Тесть поднимает тост за Алису, Лера что-то фотографирует, теща
умиляется каждому движению внучки.
После обеда – подарки. Я стою в стороне и наблюдаю. Тесть дарит серебряную ложечку.
Теща – вязаный плед, который она связала сама, и я знаю, что она перевязывала его
три раза, потому что «для внучки должно быть идеально». Лера – розового зайца,
огромного, почти как сама Алиса.
Алиса тянется к зайцу, хватает его, издает радостный звук. Я смотрю на ее лицо – оно
светится. И на лице Евы – тоже свет.
Я достаю коробку из кармана. Деревянную, с резьбой. Я заказал ее три месяца назад, и
мастер переделывал ее дважды, потому что я хотел, чтобы было идеально.
Мы остаемся в гостиной втроем. Алиса уже уснула в кресле, прижимая к себе розового
зайца.
– Что это? – спрашивает Ева.