Ева стоит в дверях спальни, оперевшись плечом о косяк. На ней мой старый свитер – тот
самый, который она когда-то носила в домике, и я с удивлением понимаю, что он
сохранился. Она держит Алису на руках, и дочь, кажется, только что проснулась –
сонная, взъерошенная, с кулачком во рту.
– Ты храпишь, – говорит Ева.
– Я не храплю.
– Храпишь, – повторяет она, но в голосе нет раздражения. Скорее, констатация факта.
Или попытка сделать вид, что все как обычно.
Я сажусь на кровати, провожу рукой по лицу. Диван в гостиной удобный, но спать на нем
каждую ночь – не значит высыпаться. Я не жалуюсь. Это не та привилегия, на которую я
имею право.
– Сегодня Алисе два месяца, – говорит Ева, глядя на дочь, а не на меня.
– Я помню.
– Я испекла вчера вечером торт.
– Пахло очень вкусно. Я думал, мне показалось.
Она почти улыбается. Почти.
– Родители приедут к часу. Лера обещала быть.
– Я помогу накрыть.
Ева кивает и уходит в детскую – переодевать Алису, я слышу ее голос, тихий, ласковый,
совсем не тот, которым она говорит со мной. С дочерью она другая. Мягкая. Свободная.
Со мной – собранная, как перед боем. Я понимаю, я сам сделал ее такой.
Я встаю, иду в душ. Вода холодная – я специально не включаю горячую. Нужно
проснуться, нужно собраться. Сегодня важный день.
Выйдя из душа, я слышу, как Алиса гулит в гостиной. Ева положила ее на коврик, и
дочь, кажется, пытается дотянуться до погремушки, которая лежит в опасной близости
от ее вытянутой руки. Я останавливаюсь в дверях, смотрю. Она сосредоточена, эта
девочка. Вся в мать.
– Она тебя зовет, – говорит Ева.
– Она еще не умеет.
– А мне кажется, умеет.
Я не знаю, что она вкладывает в эти слова. Надежду? Провокацию? Просто наблюдение? С
ней я перестал угадывать. Каждый шаг теперь – территория, на которую меня могут
пустить, а могут и не пустить.
– Я займусь завтраком, – говорю я, уходя на кухню.
Когда Ева заходит на кухню, я уже нарезал яблоки, груши, банан и погрел кашу. Она
смотрит на тарелку, потом на меня.
– Выглядит вкусно…
– Дай ее сюда, – говорю я, протягивая руки. – Я подержу, а ты завтракай.
Ева колеблется всего секунду. Потом отдает Алису, и я чувствую запах дочери – молоко,
детский крем, что-то неуловимо родное. Она хватает меня за нос, и я терплю, даже не
морщась.
– Ну и характер у тебя, Алиса, – говорю я тихо. – Весь в маму.