— В магазине.
— Зачем?
— Но ты же обещала мне пир, сестра.
Я смотрю на нее и представляю, как богиня смерти в ближайшем супермаркете требует яйца, бекон и кофе. Бессмыслица какая‐то.
— Я помню, Эрешкигаль. Но мой дом тебя оскорбляет. Я отведу тебя в другое место, оно подойдет лучше.
Эрешкигаль хмыкает. Снова. Не замечала раньше за ней этой поистине человеческой привычки.
— Надеюсь, там есть слуги, Шамирам, потому что, если готовить будешь ты… — Она оставляет конец фразы повиснуть в воздухе.
Мне даже обидно становится.
— Зря ты так, Эреш, я вполне сносный повар! — Она недоверчиво смеется. А я добавляю: — Но там есть получше.
Кафе Андрея теперь украшено к Новому году. На двери — венок из остролиста, над столиками — мишура и елочные игрушки. Пахнет яблоками с корицей, в динамиках играет «Колокольчики звенят», когда к нам выходит незнакомая официантка в зеленом, как у эльфа, фартуке и красном колпаке.
Пытаясь хотя бы казаться спокойной, я говорю, что хочу видеть хозяина. Эрешкигаль внимательно изучает меню, потом витрину с десертами. Официантка, фальшиво улыбаясь, отвечает, что хозяина сегодня нет, однако есть очаровательные меренги. Просто пальчики оближешь!
У меня восторг наверняка получался выразительнее.
— Где Андрей? — смотря девушке в глаза, прямо спрашиваю я.
На нас оглядываются — молодая пара у окна, компания подружек за большим столом. Как свободно они на меня смотрят — это удивляет едва ли не сильнее, чем ответ официантки.
Андрей в больнице. Нет, с ним все в порядке. В отличие от его сына.
— Ты влюблена в кого‐то из них? — спрашивает Эрешкигаль позже, в машине. — В сына или повара?
Я качаю головой.
— Они были добры ко мне.
— Еще бы!
В больнице я с трудом вспоминаю Тёмину фамилию. Путано объясняю, кем ему прихожусь. Другом? Нет, пускают только родственников.
Эрешкигаль отодвигает меня в сторону и снимает очки. Минуту спустя мы оставляем девушку в регистратуре стучать зубами, а сами идем по коридору к лестнице.
— Не нужно было, — тихо говорю я, хотя вокруг — никого.
Эрешкигаль надевает очки.
— Да, Шамирам, ты бы справилась лучше. Напомнила бы о первой любви?
— Что? — удивляюсь я. — А что, так можно?
Эрешкигаль в упор смотрит на меня, потом качает головой.
— Что ты сделала с собой, Шами?
Я молчу.
Впрочем, все это перестает быть важным, стоит увидеть Тёму. В палате на четверых он один, бледный, съежившийся, теперь похожий на мышонка, а не на медведя. Но хуже всего — тень. Жирная, точно объевшаяся змея с хвостом под кроватью. Горький запах дыма ударяет мне в ноздри, обличая того, кто наложил это проклятье.