Я опустился на камень в последний раз. Скрестил ноги и закрыл глаза — не ради практики, а ради прощания.
Потянулся чувствами наружу, ощущая те самые потоки, о которых говорил Лоренцо: тяжёлую, надежную Землю снизу, солёную Воду с моря, острую нить Ветра. Пять лет они держали меня. Пять лет этот камень слушал моё молчание, впитывал мою горечь и надежду.
— Спасибо, — произнёс беззвучно.
Кузнецы не говорят красивых речей. Мы благодарим работой, но сейчас, в темноте, я позволил себе слабость быть просто человеком.
Открыл глаза и встал. Механически отряхнул штаны от белой пыли.
Всё.
Развернувшись спиной к морю и ветру, зашагал вниз по тропе к дому, не оглядываясь.
Тропа к лачуге Алекса вилась через старую оливковую рощу. Я знал каждый камень и выступ корня, о который можно споткнуться в темноте. Пять лет поднимался сюда, как на эшафот — готовясь к боли, и спускался отсюда, шатаясь от слабости, с привкусом железа во рту.
Сегодня шёл легко, ноги сами находили опору на осыпающемся гравии. Ветер с моря путался в кронах олив. Пахло розмарином и пылью.
Я остановился у плетня. Вокруг лачуги царил идеальный порядок, странно контрастирующий с хаосом в душе её хозяина. Грядки с лекарственными травами прополоты, каждый стебель подвязан к колышку, земля взрыхлена. Алекс мог ненавидеть себя, считать свою жизнь ошибкой, но руки мастера не терпели небрежности.
В слюдяном оконце дрожал тусклый оранжевый свет. Он не спал, конечно, не спал. Для Алекса ночь была единственным временем, когда мир оставлял его в покое.
Я подошёл к двери и коротко постучал. Внутри что-то зашуршало, будто кто-то спешно накрывал стол тканью. Звякнуло стекло, затем послышались шаги.
Засов скрипнул, и дверь отворилась.
Алекс стоял на пороге и выглядел ещё хуже, чем обычно — лицо осунулось, под глазами тени, похожие на синяки. Рыжие волосы, давно не знавшие гребня, спутались в колтун. На тонких пальцах въелись свежие пятна — чёрные и едко-зелёные, следы каких-то новых реагентов.
Он молчал, глядя колючими, вечно настороженными глазами, в которых застыл немой вопрос: «Зачем пришёл? Больше сеансов не будет».
— Это я, — сказал тихо. — Нужно поговорить.
Алекс помедлил секунду, словно взвешивая, стоит ли впускать в свою нору кого-то живого, а потом молча отступил в сторону, освобождая проход.
Я шагнул внутрь. В нос ударил знакомый запах — смесь серы, сушёной полыни и чего-то металлического. Лачуга была такой же, как и всегда: аскетичной, неуютной, больше похожей на склад, чем на жильё. Мой взгляд привычно скользнул по алхимическому столу. Там царил рабочий беспорядок: три каменные ступки с разноцветными порошками, пучки трав, свитки с формулами, придавленные кусками породы. Над глиняной спиртовкой, где плясал язычок пламени, грелась мензурка с мутной жидкостью.