Знал здесь каждый камень. Мог пройти этот спуск с закрытыми глазами, чувствуя ногами каждый выступ, каждую выбоину. На повороте, где тропа огибала старую оливу с перекрученным стволом, я по привычке остановился.
Отсюда бухта была как на ладони.
Внизу уже зажглись огни. Жёлтые пятна масляных ламп в окнах домов, сложенных из золотистого песчаника, сейчас, в синих сумерках, казались медными монетами, рассыпанными по склону. Из трубы коптильни тянуло дымком — сладковатым, вишнёвым. В таверне «Три Волны» кто-то засмеялся громко и раскатисто. Кажется, старый Доменико снова травит байки про Левиафана, которого видел сорок лет назад.
Я смотрел на эти огни, и внутри разливалось странное чувство. Пять лет назад мы пришли сюда чужаками — четверо оборванцев с Севера, с загнанным конём. Мы были грязными, злыми и ждали удара в спину.
Помню взгляд Бартоло Седого, когда мы впервые вошли в деревню — староста смотрел на нас не как на гостей, а как на проблему.
— У нас тут свои законы, северянин, — сказал он тогда, опираясь на посох. — Вор в рыбацкой деревне — как дыра в лодке. Один раз и на дно. Даю вам три месяца. Покажете, на что годны — останетесь. Нет — попутного ветра.
Мы остались.
Вспомнил тот ржавый якорь Доменико. Старик приволок его ко мне на шестой день, просто чтобы проверить «нового парня». Скоба лопнула, металл прогнил. Местный кузнец Тито сказал бы «выкинь». Я же развёл костёр прямо на берегу, взял кусок ненужного металла, что притащил старик, и за час выковал новую скобу. Без Ци, без магии — просто руки, молот и понимание металла. Когда Доменико увидел, как новая скоба встала на место — посмотрел на меня иначе. А через неделю вся деревня знала: у северянина руки растут не из жопы.
Теперь это был мой дом, место где меня знают по имени, а не по рангу. Где я — Кай, кузнец с уступа, а не «Аш-Шариб» или беглый преступник.
Я тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и продолжил спуск.
Мой дом стоял чуть выше остальных, прилепившись к скале, как ласточкино гнездо — простая коробка из того же тёплого песчаника, плоская крыша, узкие окна. Дверь была приоткрыта — здесь не запирали замков.
У стены стояла каменная лавка и большая глиняная амфора с водой, которую я набрал ещё утром. Вода за день нагрелась, но ночная прохлада уже начала её остужать.
Я скинул рубаху, оставшись в одних штанах. Зачерпнул ковшом воду и с размаху выплеснул на себя. Холод обжёг кожу, выбивая воздух из лёгких — фыркнул, отряхиваясь, как пёс. Капли полетели во все стороны, блестя в свете звёзд.
Звёзды здесь были другими — ярче и ближе. На Севере небо всегда давило свинцовой тяжестью, а здесь было высоким куполом, пробитым мириадами серебряных гвоздей.