Меня будто холодной водой окатило. Он назвал меня Гулосом. Бывшим землевладельцем-тираном, которого уже давно упекли за решетку.
Дело принимало совсем скверный оборот.
— Беатрис! — крикнул я. Охотница, всё это время наблюдавшая за сценой, тут же подошла. — Помоги усадить его на лавку.
Мы вдвоем кое-как оторвали трясущегося старика от Радована и усадили на широкую лавку у стены. Витольд продолжал что-то бормотать, грозить кулаком и сыпать обвинениями, мешая в одну кучу Гулоса, историю про перстень, давно умершую жену и сенокос десятилетней давности.
Радован отошел в сторону и посмотрел на меня круглыми от испуга глазами.
— Войцех, да он… он совсем умом тронулся, — прошептал помощник.
Вот это меня и насторожило. Я присел на корточки перед стариком и внимательно вгляделся в его лицо. Зрачки у Витольда были разного размера, взгляд плавал, не мог сфокусироваться на одной точке. По подбородку стекала тонкая струйка слюны.
В прошлой жизни я насмотрелся на стариков с угасающим разумом. Болезнь эта подкрадывается медленно, годами. Человек забывает имена, путает дни, теряет нить разговора. Но она не накрывает за один день, превращая спокойного деда в буйного безумца, который кидается на людей с кулаками.
Память у Витольда шалила, да, но соображал он вполне здраво… Нет, тут что-то другое. Деменция так стремительно не прогрессирует. Словно у него была «белочка» или чего ещё похуже.
— Витольд, — нащупывая пульс, я взял его за руку. Сердце колотилось часто, неровно. — Витольд, посмотри на меня. Ты сегодня ел что-нибудь? Пил?
— Бражку пил, — неожиданно осмысленно буркнул Витольд, а потом снова уплыл, забормотал про какого-то соседа. — Хорошая бражка вышла, забористая… крепкая…
Бражку. Я мысленно усмехнулся бы, не будь всё так серьёзно. Старик гнал самогон, это давно ни для кого не секрет. Видать, перебрал вчера, а с утра его и накрыло. Белая горячка — штука страшная, человек в ней и впрямь может черта увидеть, и на родню с топором кинуться.
Только вот незадача. От Витольда не несло перегаром. Совсем. Я наклонился ближе, принюхался — нет и намека на на сивушного дух. А белочка на пустом месте не приходит. Тут либо запойного несколько дней мучает, либо…
Я отогнал лишние мысли. Гадать можно долго, а старику плохо здесь и сейчас. Зрачки разные, руки трясутся, слюна течет из рта, бредит, буянит. Чем бы он себя ни траванул, ясно одно: соображать он перестал, а сил в нём — хоть отбавляй. Сейчас он Радовану рукав порвал, а через час, глядишь, и за топор схватится, приняв кого-нибудь за Гулоса.