С другой стороны, мало ли какие байки гуляют по деревням? Чужаков всегда сторонились, всегда им порчу да колдовство приписывали. Может, и Беатрис со своей роднёй просто не пришлись по душе жителям местных деревень. Чем-то не угодили, вот и сочинили про них небылицу пострашнее, а за столько лет ещё и сами в неё поверили. Так оно и бывает зачастую.
Только одно меня грызло пуще прочего. Если всё это правда, то почему сама Беатрис молчала?
Даже тогда, когда про оберег свой обмолвилась, про потерянный. Сказала вскользь, будто безделицу какую обронила в траву, а не вещь, от которой, выходит, чужие жизни висят на волоске.
Получается, утаила. Знала и молчала. Жила у меня на дворе, ела мой хлеб, а про самое страшное смолчала.
Или не знала?
От этой мысли мне на миг полегчало. Может, ей самой никто и не сказал? Растёт девка, не ведая, что с ней происходит в полнолуние. Спит себе крепким сном, а наутро удивляется отчего тело ломит, да и почему в лесу новая туша лежит, кем-то задранная. Списывает на медведя, на волков, на что угодно, но только не на себя.
Я и сам не сразу заметил как доехал до своего участка. А вот Беатрис нигде видно не было.
Я обошёл двор по кругу. Заглянул за амбар, потом зашел в дом — пусто. Лук её не висел на привычном крюке, и колчана не было.
Радован возился у поленницы, перекладывал дрова под навес. Завидев меня, разогнулся, утёр лоб рукавом.
— Вернулся? — окликнул он.
— Да, — ответил я. — Слушай, а Беатрис где? Не видал её?
— Так в лес ушла, — Радован пожал плечами и кивнул в сторону тёмной кромки деревьев. — Ты только за порог вышел, а она уж собираться начала. На охоту, видать, подалась. Сказала, к вечеру вернется, мяса свежего притащит. — Он усмехнулся, почесав затылок. — Может, и оленя завалит, если повезет. Давненько мы оленины не пробовали. Всё зайцы да куропатки.
Я перевёл взгляд на лес. Солнце уже зацепилось краем за верхушки сосен, и тени меж стволами загустели, наливаясь синевой. К вечеру вернется, значит. А завтра — полная луна.
Стоять и пялиться на лес можно было хоть до самой темноты. Правда толку от этого не прибавилось бы ни на грош. Беатрис вернётся к вечеру, а до него ещё полдня. И весь этот полдень мне предстояло как-то протянуть, лишний раз не думая про полнолуние и проклятую кровь.
А лучшее средство от дурных дум — это работа. Это я ещё в прошлой жизни усвоил, да и в этой уже не раз убедился.
Тем более что у меня на участке со вчерашнего дня появился человек, ради которого стоило отложить всё прочее. Военный инженер, голова которого набита такими знаниями, каких в нашей глуши днём с огнём не сыщешь. Вчера мы с ним сговорились, что поутру пройдёмся по наделу и обмозгуем, с чего начать.