— Пей.
Грубая ладонь приподняла мою голову. К губам прижался шершавый край глиняной чашки, и горькая жидкость потекла в рот. Травник-самоучка во мне очнулся вперёд сознания. Ивовая горечь и полынь, под ними сладковатый намёк на что-то сердечное. Десятки лет я различал такие смеси с одного глотка и теперь мысленно одобрил рецепт.
Глотал я, не морщась. Лекарство есть лекарство, и эту истину я усвоил ещё давно, когда подхватил болотную лихорадку на Дальнем Востоке и неделю хлебал бурду из рук местного шамана. Кстати, тот шаман и стал моим первым наставником в травном деле.
По груди разлилось тепло, доползло до кончиков пальцев. В голове прояснилось, и я наконец разлепил веки.
Над собой увидел закопчённый потолок из почерневших брёвен. На кованых крюках сушились зверобой и тысячелистник, рядом — мята с серебристыми листьями. Свет пробивался через маленькое окошко, затянутое промасленной бычьей плёнкой.
Я повернул голову и встретился взглядом со стариком.
Сидел старик на грубо сколоченном табурете у заваленного склянками и ступками стола. Лицо у него было точь-в-точь как кора векового дуба, морщины избороздили кожу вдоль и поперёк, а из-под нависших бровей глядели тёмные глаза человека, повидавшего слишком много. Нечёсаная борода падала до середины груди. Одёжа на нём была простая, из некрашеной мешковины, а на плечи накинута шкура какого-то зверя с серебристым отливом.
Старик глядел на меня явно без радушия, хотя и был, вроде как родственником? В его глазах сидело спокойное упрямство, сам я с таким же видом распекал когда-то своих учеников после их очередной глупости.
Я хотел заговорить, но из горла вырвался сухой хрип. Язык не слушался, ворочался во рту, как чужой.
Тогда я опустил взгляд на свои руки.
Тонкие мальчишеские пальцы, и ни следа от когтей рыси, ни борозд от проволоки. Никаких ожогов на тыльной стороне ладони, что остались после пожара в Приморье. Гладкая кожа без пигментных пятен, появившихся у меня после пятидесяти.
Я ощупал лицо. Подбородок гладкий, без бороды, без морщин. И ни одного шрама над бровью — того, что оставила медведица в девяносто втором.
Чужое тело реагировало на стресс острее моего. Адреналин хлынул в кровь, под рёбрами часто и неровно застучало.
Я заставил себя дышать ровно. Вдох на четыре счёта, выдох на шесть, и так несколько раз подряд.
Старик окликнул меня.
— Вик?
И тут в башке у меня полыхнуло.
Образы повалили валом. Яркие, до краёв налитые чужими эмоциями, которых я сам никогда не испытывал. Я видел эту хижину глазами выросшего здесь пацана. Видел деревянные стены и стол с травами, очаг с тлеющими углями в углу. Видел старика, и знал, что зовут его Торн, и он остался у мальчишки один-одинёшенек после смерти родителей.