– Уленька, моя хорошая, иди сюда, давай бабушка поможет тебе раздеться.
Девочка послушно продвигается вперед. Зимний пуховик и штанишки сковывают ее движения, шуршат, но Ульяна не выказывает недовольства или нетерпения. Спокойно добирается до Николаевны и обнимает ту.
– Бабущка, а Эльвира Олеговна говорит, щто я запущенная. Как думаещь, это правда? А я смогу когда-нибудь распуститься, щтобы она не забрала меня у папы? Она очень строгая… – ребенок рассуждает так обыденно, будто подобное в порядке вещей.
Лично я уже пыхчу от возмущения и заочно терпеть не могу неведомую Эльвиру Олеговну. И, кажется, немного понимаю Евсея. Кто не будет вечно недовольным, когда опека и какая-то тетка третируют ребенка? Впрочем, это нисколько не извиняет его хамства и пренебрежительного отношения к окружающим.
– Сама она… запущенная, – возмущается Елена Николаевна, освобождая внучку от уличной одежды. – Не слушай никого, все с тобой в порядке. Просто взрослые иногда бывают злодеями похуже Бабы Яги или Кощея.
– А кто такой Кощей? – тут же живо интересуется ребенок. Николаевна посылает сыну весьма красноречивый взгляд. – Я только Гринча знаю и Малефисенту, – сообщает бесхитростно. – Они похожи?
– Вот что бывает, когда вместо нормальной няни поручаешь ребенка… прости Господи всяким, – припечатывает старушка и полирует Евсея таким взглядом, что даже мне хочется бухнуться на колени и начать во всем каяться. А Журавлев ничего, стоит. Закаленный, видимо. – Няня должна в первую очередь заниматься ребенком, а не его отцом. Результат, как говорится, на лицо.
– Ба, так я запущенная, да? – Ульяна огорчается, воспринимая недовольство взрослых на свой счет. – Я не хочу с тетей Эльвирой жить, я папу люблю-у-у-у… – малышка заходится в плаче.
– Вот нахрена, мама? – рычит Журавлев.
Его голубые глаза метают молнии, желваки ходят под скулами. Елена Николаевна непримиримо поджимает губы. Пока мать и сын схлестываются в немом диалоге, малышка продолжает жалобно плакать и тыкаться личиком в живот бабушки в поисках утешения.
У меня сердце разрывается от сочувствия к малышке. Мне ли не знать, каково это – терять почву под ногами, когда у тебя отбирают единственного родного человека на этом свете. Поэтому не задумываясь, я делаю шаг к Ульяне, присаживаюсь на корточки и прижимаю девочку к себе.
– Ш-ш-ш-ш, все хорошо будет. Папа тебя не отдаст, он тебя любит. Он за тебя всех-всех злодеев победит, – говорю то, что несомненно желала бы услышать сама, несмотря на сильную разницу в возрасте между собой и Ульяной. И тут же ловлю два пристальных взрослых взгляда.