Сейчас, свернув от Гориц к Бежецкому шоссе, я думал о том, что стихам великолепного русского поэта замечательно подошла бы музыка из старых фильмов конца восьмидесятых — начала девяностых. Но не российских-советских, а голливудской классики тех лет. Когда переводили не то что реплики героев, но и названия фильмов так, что авторам, наверное, икалось там, за кордоном. «Крепкого орешка» я смотрел с заигранной вусмерть VHS-кассеты, на которой еле держалась заляпанная бумажка с надписью «Умри тяжело, но достойно». Но музыка, то тянувшаяся, то прыгавшая, запоминалась ничуть ни меньше культовых фраз на испанском или «Йо-хо-хо, ублюдок». И с тех пор я узнал и полюбил композиторов Марко Белтрами, Эннио Морриконе, Ганса Циммера. И, конечно, Эрика Клептона, грустного, но такого честного. А саксофон Дэвида Сэнбёрна? Ну, тот, что в «Смертельном оружии»? Это же бомба, как Петька говорил в детстве! Вот если бы всё это совместить. Предельной искренности стихи, гитары Клэптона и Ли Хукера, медный альт-саксофон Сэнбёрна… Вот это, пожалуй, был бы идеальный саундтрек к кадрам за окном. Где в темневших весенних сумерках скользили за стёклами деревни, живые или призрачные, неотличимые друг от друга. Деревья, кутавшиеся в белые муфты и шапки чистого снега. Где было так мало цветов и оттенков, и картинка так подходила к нуарным фильмам прошлого. И в отблесках пролетавших мимо фар грязное стекло, делившее нутрь и наружу, граница между теплом салона и стылым холодом улицы, отражало такое же нуарное и бесцветное лицо с глубокими складками от носа к губам и между бровями. С непонятным выражением в глубоко посаженных глазах, которое могло одновременно быть и грустным, и нейтральным, и задумчивым, и весёлым. Маска человека, научившегося не выдавать чувств. Даже себе. Привычная маска Михи Петли, заменившая ему лицо. Та, с какой он прожил почти всю жизнь.
— Никто тебя не любит. Все тебя ненавидят. Ты дурак и ты проиграешь. Улыбнись, хрен…
Цитата из того самого фильма, с которого всё началось. Того, в котором, как мало кто знал, загадок и ребусов было больше, чем в рубрике «Отдыхаем вместе» в старых газетах. У героя даже фамилия была ребусом: Хэлленбэк переводилось как «в ад и обратно». Сделав петлю. Но на этот раз, пожалуй, Петля «сделал» киногероя. Были те, кто любил Михаила Петелина. Были те, кого любил я. И теперь, по счастью, это были одни и те же люди. И улыбка моя, выхваченная вспышкой фар проезжавшей машины, на грязном стекле выглядела уже не такой кислой и заупокойной.