— В шестьдесят четвёртом написал. Через три года после того, как Юра полетел, — голос её стал ещё ниже. — Нас Петя познакомил, Фоменко, а с Петей меня — Боря Вахтин. Они, конечно, моложе были, сильно…
В принципе, Рома мог и остановиться. В принципе, могло и время остановиться, и планета в целом. Я вряд ли бы заметил это. Я вообще мало что замечал, кроме дорожки слезы на вытертой тыльной стороне правой перчатки, лежавшей на сером пластике руля.
— Говорили, он эту песню Ариадне свой посвятил. Врали, Мишаня. Ох, как много люди врали…
Савино промелькнуло за стёклами так, что я и внимания не обратил. Не сводя глаз со старухи, что везла меня куда-то, рассказывая вещи, в которые невозможно было поверить. Но я, так уж вышло, некоторое время среди таких уже жил, поэтому сомневаться не приходилось. А переспрашивать не хотелось. О таком не переспрашивают. И потом, когда минутный порыв проходит, делают вид, что его и не было вовсе. Как и сейчас.
Рома перемахнул мост над той самой Тьмой, не особо широкий, и помчал дальше. Весенняя дорога была не самой лучшей, но ему было всё равно. И нам всем тут, кажется, было всё равно.
У поворота на Чадово и после него, когда ушли налево от Дуденево, я начал крутить головой. Отсюда был километр примерно до «нашего» места. Мы, помнится, бабулькам из этой деревни помогали картошку копать и окучивать. Я был здесь не раз. Тут не было никаких «Сказок», кроме мрачных перестроечных и последующих «демократических», с картинками из развалившейся сельхозтехники, опухших от плохой самогонки механизаторов, сходивших на «нет» естественным путём, и тех самых бабулек, которым для преодоления финальной части маршрута и самогон был не нужен. Они, как и деревни в округе, вымирали сами, без посторонней помощи.
Памяти говорили мне совершенно уверенно: в конце той дороги, по которой катил неспешно Рома, не было ничего. По правую руку должно было показаться вот-вот какое-то древнее заброшенное кладбище. А за ним через километр или два — берег Тьмы. Правый. Тот, на котором нам с самого детства почему-то было неуютно.
Сразу за погостом, к которому не было ни колеи, ни тропиночки, бабка скомандовала:
— Держись крепче. И лучше глаза закрой!
Душный и дотошный Миха Петля, может, и был послушным мальчиком. Но это было давно. И сам я, кажется, был тем самым Петлёй тоже где-то не в этом отрезке времени. Поэтому жмуриться не стал. И именно поэтому едва не заорал, когда старуха дёрнула руля круто влево, уходя со снежной целины просёлка в глухой бурелом. Как мне показалось. Но мне показалось.