— Погода в Женеве вам не на пользу, Профессор, — мрачно заметил Пьер, оглядывая стерильные стены. — Слишком чистый воздух для нас.
— Верно, Пьер. В Зоне дышалось честнее, — Лебедев на мгновение замолчал, вглядываясь в лицо наёмника. — А ты… ты изменился. Что-то в тебе пульсирует по-другому.
Шрам огляделся по сторонам и понизил голос до шепота:
— Я использовал её, Проф. В Дакке. Ту самую, «одноразовую».
Лицо Лебедева мгновенно побелело. Он схватил Пьера за локоть с неожиданной силой.
— Ты что? Ты же знал… Я предупреждал! Предел нагрузки на сердце, на нейронную сеть… Ты должен был выгореть изнутри за шесть часов!
— Но я не выгорел, — спокойно ответил Пьер. — Напротив. Регенерация завершилась за две недели, показатели выносливости выросли. Я чувствую себя… прекрасно. Будто тело наконец приняло этот коктейль как родной.
В глазах Профессора на долю секунды вспыхнула прежняя искра — научный азарт, который всегда был сильнее его страха перед смертью.
— Это невозможно… — пробормотал Лебедев, уже таща Пьера к ближайшему лифту. — Если ты не лжёшь, если показатели стабильны… это меняет всё. Значит, процесс адаптации в Зоне прошёл глубже, чем я рассчитывал.
Он приложил свою карту к считывателю лифта с пометкой «Laboratory Access».
— Быстро, ко мне в лабораторию. Мне нужно взять пункцию, сделать ЭКГ под нагрузкой и проверить состав крови. Если сыворотка не убила тебя сразу, она может начать медленное разрушение тканей. Или… — он замолчал, его голос дрогнул от возбуждения, — или мы создали идеальное оружие, Пьер. Идём! Тесты не будут ждать.
Дверь лифта закрылась, отрезая их от стерильного спокойствия штаб-квартиры. Пьер видел, как старик лихорадочно строчит что-то в своём блокноте, и понимал: спокойный отпуск действительно закончился. Теперь его собирались препарировать — во имя науки и новой войны.
Лаборатория Профессора в женевском филиале пахла иначе, чем его старый бункер в Зоне. Вместо сырости и тяжёлого запаха формалина здесь витал стерильный, почти приторный аромат дорогих реактивов. Пьер сидел на медицинском кресле, опутанный проводами датчиков, пока Лебедев лихорадочно бегал между мониторами.
— Невероятно… Просто невероятно, — бормотал Профессор.
Его сутулость исчезла. Плечи расправились, а в глазах, только что казавшихся потухшими, снова вспыхнул тот самый опасный, лихорадочный огонь гения. Лебедев тыкал пальцем в экран, где кривые графиков вычерчивали пульс и нейронную активность Дюбуа.
— Твоя кровь не просто приняла сыворотку, Пьер. Она её ассимилировала. Твои митохондрии… они вырабатывают энергию в полтора раза эффективнее, чем у олимпийского атлета. Ткани регенерируют прямо сейчас, на клеточном уровне, даже без активных повреждений. Ты — мой лучший успех. Мой венец.