Глава 1.
Июль 1925 года, Москва
Автомобильный извоз в Москве к середине 20-х годов оставался делом исключительно частным. По всему городу расплодились прокатные конторы, редко — крупные, гораздо чаще с тремя-четырьмя машинами, растущие потребности жителей в современном транспорте они удовлетворить не могли. Столица по-прежнему была городом извозчиков, которые стекались в город из окрестных губерний.
В 1924 году первые восемнадцать автомобилей австрийской марки «Штайр» закупил для проката государственный трест Автопромторг, а в следующем, 1925-м, Московский совет приобрёл во Франции сто двадцать машин Рено. Пятнадцать французских кабриолетов прибыли в столицу в мае 1925 года, следующая партия ожидалась в декабре. Под их обслуживание выделили гараж номер четыре, он находился в Дьяковских переулках, напротив Домниковских бань, рядом с Каланчёвской площадью, соединявшей три вокзала, Октябрьский, Рязанский и Ярославский.
Гараж занимал целый комплекс зданий, с собственным складом, ремонтной зоной и прокатной конторой в Орликовом переулке. Помещения давали с запасом, молодое советское правительство рассчитывало довести численность государственных таксомоторов в Москве до тысячи, а то и больше.
— Сажаю я у Малого театра женщину, в шляпке и с сумочкой, так эта фифа нате вам пожалуйста, в шарф закуталась и в окно смотрит, слова не говорит. Только адрес назвала, на Воздвиженке, в прокурорском доме, где всяческие артисты живут. Доехали мы, я ей и говорю, значит, барышня, доставил вас без шума и пыли, — невысокий молодой парень в кожаной куртке с комсомольским значком, тощий, с прилизанными чёрными волосами, сделал не к месту эффектную паузу, — выхожу и небрежно так открываю дверцу, мол, пора бы уже и покинуть салон, она мне деньги в руку тычет, а там рупь двадцать всего, точно по счётчику. Я так и эдак, не изволите ли добавить на чай, и она говорит, вы, то есть я, не желаете ли подняться ко мне в квартерку и там уже чаю отведать.
— Ну а ты? — один из слушателей, пожилой мужчина, стряхнул с плеча рассказчика невидимую пылинку.
— А чего раздумывать, ать-два, и уже у неё. Женщина, доложу вам, исключительных достоинств, фигура такая, что дух захватывает, красавица — не описать, ну вы же понимаете, артистка. Только вошли, прыг ко мне на колени и говорит, мол, оставайтесь, брошу этот театр и буду вам борщи варить, только поманите, потому как я от вас без ума, вы, Семён, мой идеал
— Враль ты, а не идеал, — пожилой кладовщик усмехнулся, — как же, пойдёт кто с тобой.
— Вот те крест, Пахом Кузьмич, — молодой поднял руку, но вовремя себя одёрнул, зажёг спичку, раскуривая папиросу, — не хочешь, не верь.