И тут Дёма начал «говорить»… Не словами, конечно, громко мяукая! Но я его понимал! Я понимал, что Дёма сейчас рассказывает Бабе-яге, куда нас черти загнали, как ему там было хреново!
Баба-яга слушала котёнка, гладила, а потом заворчала ласково так:
— Ну, ну! Будет жаловаться! Ты молодец! Чего уж!
Дёма довольно сощурился и свернулся клубочком у неё на коленях.
Мысли у меня в голове носились, словно испуганная стайка воробьёв. Чирикали, щебетали.
— Поздно для чего? — поймал я первого попавшегося «воробья».
— Для мира, для чего ж ещё? — пожала плечами Баба-яга.
Она с нежностью чесала Дёме за ушком, и у меня появилась надежда, что она отпустит нас просто так, без всякой платы. Я воспрял духом. И не только я — в глазах парней появились облегчение и готовность идти. Но Баба-яга вдруг продолжила… Так же ласково, как до этого говорила о Дёме:
— Вот только пропустить в мир живых я вас не могу. Придётся миру справляться самому. Правда, Дёма?
Котёнок потянулся у неё на коленях, даже коготки выпустил от наслаждения, широко зевнул и повернулся на другой бок.
— Как не можете? — спросил я целую вечность спустя.
— Так! — ответила привратница. — Я поставлена охранять мир живых. Пока я здесь, никто и ничто из того мира в этот не пройдёт!
Окончательно сбитый с толку, я спросил:
— А зачем тогда Дёму посылали?
— Сам бы ты путь ко мне не нашёл, — Баба-яга сказала это, как нечто само собой разумеющееся.
Вот только для меня это был полный абсурд! Рисковать жизнью Дёмы, отправляя его за мной, ждать, волноваться, успеем мы или нет — она же сказала, типа хорошо, что успели, значит, волновалась… И после этого не пускать нас домой? Глупость несусветная!
— Зачем я вам? — рубанул я в лоб.
— Ты внук Огня, — так же прямо ответила привратница. — В тебе его пламя. Только тебе по силам укрепить купол.
— Бред какой-то, — растерялся я.
Я хорошо знал обоих своих дедов. Люди как люди, ничего огненного в них не было. Мамин папа, дед Антон, — заядлый рыбак. Он все выходные пропадает с удочкой на пруду. Баба Дуся потом ругается — кто рыбу чистить будет? Раздаёт её соседям. Дед Антон только посмеивается, ему главное процесс. А папин папа, дед Емельян, — балагур и весельчак, любит прихвастнуть. Баба Люба называет его балаболом, повторяет: «Мели, Емеля, твоя неделя». Дед кипятится, говорит, мол, не виноват, что ему такое имя дали. Баба Люба всегда заботится о нём, переживает, если он задерживается в гараже. Говорит, мол, давление… беречься надо!
Баба-яга с усмешкой наблюдала за мной, а потом припечатала:
— Но пропустить я тебя не могу.