Мне не хотелось пить. Не хотелось есть. Не хотелось жить.
Но она поднесла ковш к самому лицу и сказала:
— Испей! Это вода из живого ручья.
Я взял, но не спешил хлебнуть, и Агафья Ефимовна настойчиво подтолкнула:
— Пей!
Не знаю, по привычке ли, или по затмению, но прежде, чем сделать первый глоток, я мысленно посвятил его Чёрному. Да, его теперь нет со мной, но в памяти моей он останется навсегда.
От воды организм воспрянул, вода в ковше закончилась быстрее, чем я это осознал. Внутри по жилам потекла свежесть. Но эта свежесть только вскрыла кровоточащую рану. Я согнулся от захлестнувшей боли, а потом вовсе упал на землю, скорчился и завыл.
— Ничё! Молодой! Оклемается! — сказала старуха. Когда она успела снова оказаться рядом, я даже не заметил. — Щас баньку истоплю, а пока умойте его живой водой…
Григорий Ефимович с Борей подняли меня и повели к ручью. Склонили над водой, начали плескать в лицо.
Хотел я того или нет, но жизнь возвращалась. А вместе с ней усиливалась боль потери.
— Вот и хорошо! — сказала Агафья Ефимовна, когда я всхлипнул. — Поплачь.
Я лежал на берегу звенящего ручья, и слёзы текли из моих глаз. И мне было всё равно, что на меня смотрят парни и девчонки. Им никогда не понять моей потери. Часть моей души осталась там, в Исподнем мире. В тот момент, когда Чёрный принёс себя в жертву, чтобы мы жили.
Рядом опустился Арик. Он похлопал меня по плечу и… И промолчал.
И это было хорошо. Я не мог сейчас ни с кем разговаривать.
Я видел, как старуха заставила парней таскать воду в баню, как парни рубили дрова, как Николай затопил, и дым клубами повалил со всех щелей. Видел, как Дёма носился по двору, путался под ногами, как парни смеялись над ним и старались не наступить. Слышал, как Григорий Ефимович спросил у старухи: «Банька по-чёрному?», и как она ответила с достоинством: «Других не держим!» Видел, слышал. Жизнь кипела около избушки на ножках. Но меня это не касалось. Я лежал на берегу ручья, Арик сидел рядом со мной, и никто нас не трогал.
В какой-то момент я понял, что благодарен Арику за то, что он со мной. Что вот так сидит молча и никуда не уходит. Благодарен остальным, что никто не позвал Арика помогать.
Слёзы кончились. Но двигаться по-прежнему не хотелось.
Не знаю, сколько времени я пролежал вот так. Банька дымила. Клубы были сначала чёрные, потом побелели и иссякли. Старуха распахнула пошире двери, выгнала паром остатки дыма, выгребла из печки угли, помыла полки, запарила веники и прикрыла дверь — пусть жар зреет.
Через какое-то время подошла к бане с ещё одним веником — новым — и мылом, постучала в дверь и сказала: