Я развернулся, давая понять, что разговор окончен. За спиной повисла звенящая, тишина, нарушаемая лишь шипением моего соуса на плите.
— Волков… — прорычал Серж, и в его голосе была последняя капля ярости перед взрывом. — Пошел вон. Ты уволен!
Я, не оборачиваясь, позволил себе кривую усмешку. Наконец-то.
— С огромным удовольствием, шеф.
И в этот самый момент, на пике своего маленького, горького триумфа, я уловил его. Тонкий, но настойчивый, тошнотворно-сладковатый запах. Запах, который на профессиональной кухне был страшнее пожара. Запах, означающий неминуемую катастрофу.
Газ. Где-то травила газовая труба.
Я резко обернулся. Серж, ослепленный гневом, шагнул ко мне, видимо, чтобы схватить за китель. В ярости он со всей силы толкнул меня.
Не успев его предупредить, я отлетел назад и ударился о массивную плиту. Плита, от удара сдвинулась к стене и с сильным скрежетом врезалась прямо в трубу за ней.
И в этот момент тихое, едва слышное шипение усилилось многократно.
Я открыл рот, чтобы крикнуть, чтобы предупредить, но было поздно. Лишь увидел, как от открытого пламени соседней горелки, где томился мой идеальный соус, к полу метнулась тонкая голубая искра.
Мир исчез. Растворился в ослепительно-белом свете и оглушительном реве, который. Последней моей мыслью, до смешного спокойной и профессиональной в этом апокалипсисе, была:
«Надеюсь, гребешки на пятом столе успели остыть до идеальной температуры в шестьдесят два градуса».
Ослепительный белый свет, который стер мир сменился пустотой. Не знаю сколько я парил в ней. Разум, привыкший цепляться за детали, оказался в вакууме, и это было страшнее любой боли.
Потом, из самой глубины этой бездонной пустоты, словно первый росток, проклюнулось ощущение.
Холод.
Он родился внутри моего нового существования. Глубокий, пронизывающий до костей холод, какого я не чувствовал с тех самых пор, как подростком сбежал из промозглого приюта, где вечно пахло сыростью.
Следующим камнем стала тупая, тягучая боль изможденного тела. Она гнездилась в каждой клетке.
Кости, ныли, словно их долго вымачивали в ледяной воде, а затем медленно скручивали. Протестовали мышцы, которых, казалось, почти не осталось под кожей. Они болели от слабости и от того, что тело начало пожирать само себя в отчаянной попытке выжить. Болела даже кожа, стянутая слоями въевшейся грязи и покрытая мелкими ссадинами.
Неимоверным усилием воли я заставил себя разлепить веки. Первое, что увидел — грубо отесанные, серые от времени доски в паре сантиметров от своего лица. Я лежал на боку, на чем-то твердом и колючем. Оно впивалось в кожу, вызывая желание почесаться.