— Спасибо, — сказал я. — Фёдор, я понимаю, как это звучит. Поверь, я прокручивал этот план в голове сотни раз и каждый раз приходил к одному и тому же выводу. Если медлить и тянуть, и позволять штормам набирать силу, то последствия в долгосрочной перспективе будут куда более разрушительными.
Я помолчал.
— А если теория неверна? — спросила Ирэн. — Если фон не выровняется?
— Тогда мы потеряем время. Но не жизни. Нейтрализованные штормы не убивают. Выбросы — убивают.
Олег поднялся. Спокойно, без суеты. Поправил очки.
— Я хочу кое-что добавить, — сказал он. Голос негромкий, но в тишине зала слышался чётко. — Я помню не всё, далеко не всё из прошлого-будущего. Но помню достаточно, чтобы сказать: Сергей ни разу — ни разу за эти полгода — не дал информацию, которая оказалась ложной. Ни одна его наводка не привела к провалу. Ни один его совет не стоил кому-либо из присутствующих жизни. Наоборот.
Он обвёл взглядом зал.
— Многие из вас сидят здесь только потому, что вовремя получили от него предупреждение. Лиза. Давид. Пак. Вы знаете, о чём я говорю.
Никто не возразил. Давид отвёл взгляд. Пак чуть наклонил голову, соглашаясь.
Надя шагнула вперёд. Стояла она за барной стойкой, полотенце перекинуто через плечо, фартук в пятнах от десерта.
— Я не воин, — сказала она тихо. — Я не стратег и не учёный. Но я знаю Сергея Сергеевича больше года. Он не стал бы предлагать что-то, что навредит людям. Просто не стал бы. Это не в его характере.
Фёдор хмыкнул, но промолчал. Надя посмотрела на него — прямо, без робости, с той спокойной уверенностью, которая появилась у неё после пятого уровня менталистики.
— Ваше право — не верить, — продолжила она. — Но тогда подумайте, почему вы здесь. Почему пришли на этот ужин. Почему ели его еду и слушали его слова. Потому что вы ему доверяете. Иначе вас бы тут не было.
Тишина. Надя отступила обратно за стойку, как будто ничего не произошло.
Следующей встала Лиза. Она делала это редко — предпочитала говорить сидя, вполголоса, заставляя людей наклоняться к ней. Но сейчас поднялась, и в зале это заметили.
— На седьмой год от выброса в Питере погибло полмиллиона. На девятый, от выброса под Марселем — миллион и сто тысяч. На одиннадцатый — и это одно из последних моих четких воспоминаний, когда разорвался шторм в пригороде Осаки, несмотря ни на какие эвакуации, погибло больше трех миллионов, — она помолчала. — Если есть хоть один шанс, что план Сергея предотвратит это — я готова рискнуть.
Грачёв сидел молча. Лицо непроницаемое, руки сложены перед собой. Он не вмешивался — мудро. Его присутствие здесь и так говорило достаточно.