Она, похоже, ожидала от меня насмешек над ее сентиментальностью, а не понимания.
— Для каждого человека важны не только воспоминания, но материальное подтверждение и воплощение их, — разъясняю свое отношение к сказанному Маринкой.
— Не хочу взрослеть и стареть, — заявляет вдруг она.
— Многие взрослые признаются, особенно старым друзьям, что в душе остались такими же детьми, какими были когда-то, только обстоятельства и годы заставляют вести себя по-взрослому, — сообщаю.
— А я хочу молодой не только в душе, а внешне тоже, — наиграно капризничает.
— Ты всегда будешь привлекательна, — обещаю и легко щипаю за попку.
Потом провожу рукой по бедрам, проверяя — может, и трусиков на ней нет? Утихнувшее было возбуждение вновь возвращается. Маринка, замечая мое состояние, довольная смеется. Притягиваю ее голову и целую, такую близкую и желанную.
Неожиданно вспоминаю о предстоящем расставании, и настроение резко портится. В душе поднимается протест против превратностей судьбы, своих и чужих планов. Почему не смог жить, как все? Наслаждался бы сейчас жизнью, доступной, красивой и желанной девчонкой! Нет, полез сам спасать страну и мир. Теперь надо сообщать Маринке о предстоящем расставании. Как она, такая сейчас счастливая, отнесется к моему сообщению? «А как же Гулька? Романов? Миссия?» — появляется откуда-то из глубин сознания холодная отрезвляющая мысль.
Маринка, как чувствуя мое состояние, отстраняется и с тревогой вглядывается в меня.
— Что произошло? Случилось что-то? — спрашивает с беспокойством.
— Случилось, — хриплю и стараюсь откашляться. Должен тебе сообщить… — не решаюсь признаться и выдаю: — Я купил тебе сережки. Не хочешь померить?
Вытягиваю ногу и достаю из узкого кармана джинсов коробочку. Маринка, замерев от предвкушения, аккуратно берет ее в руки и медленно открывает.
— Ух ты! Какие красивые! — по-детски восхищается почти шепотом. — Они золотые? — поворачивается ко мне и недоверчиво смотрит в глаза.
Любуюсь непосредственной девчонкой, а у самого кошки на душе скребут.
— Подожди! Я сейчас! — сообщает, слетая с моих колен, и подскакивает к зеркалу. Срывает косынку и, прикладывая сережки к ушам вертится, рассматривая себя с разных ракурсов.
— Как тебе? — спрашивает, разворачиваясь ко мне с приложенными к ушам украшениями.
При этом широко распахнутые в восторге глаза требуют такого же от меня. Попробовал бы сказать обратное! Поднимаю два оттопыренных больших пальца. Довольная кивает и вновь отворачивается к зеркалу.
— Теперь уши надо прокалывать, — жалуется. — Ничего, проколю, до первого сентября заживут. И пусть мне кто нибудь запретить их носить в школу, — размышляет вслух с решительностью в голосе.