Склонившись над полулежащим в кресле графом, Лилия расстегнула на нем сюртук и камзол, потом положила руки на область сердца (я подумал, что раздевать больного догола сейчас было бы для нее крайне неудобно и несвоевременно), а после этого обошла кресло с другой стороны и принялась массировать своему пациенту виски.
— А теперь, Серегин, — скомандовала она, — скорей набулькай-ка ему грамм пятьдесят своего лучшего противошокового. И поторопись — он скоро придет в себя.
Ну что же, я пошел к бару и набулькал в коньячный стакан грамм пятьдесят хорошего коньяка. Тут у меня прямо в бар вмонтированы несколько десятилитровых дубовых бочонков. В одном — предок нашего Курвуазье из 1812 года, подарок Наполеона Бонапарта, в другом — его ровесник, представляющий фирму Хеннеси, и насколько напитков погрубее из мира Смуты, ибо в начале семнадцатого века искусство производства коньяков только начало развиваться. Если вы думаете, что я увлекаюсь этим делом, то это совсем не так. Я не пью вовсе, ибо энергооболочка тут же стремится вывести алкоголь из организма, а это не самое приятное ощущение. Все эти запасы — для предполагаемых гостей, ведь не исключено, что «Неумолимый» еще неоднократно будет служить местом проведения переговоров, а поэтому необходимо иметь все сопутствующие дипломатическому процессу аксессуары.
Едва я подошел к креслу со стаканом в руках, как граф Орлов открыл глаза.
— Ну что же вы, Алексей Федорович, — сказал я, — так нас пугаете? Все нормально, не произошло ничего страшного. Будете бывать среди нас и дальше — привыкните. Отче Небесный частенько навещает отца Александра, особенно если случается интересный случай. Вот, примите коньячку не пьянства ради — а токмо пользы для.
Взяв из моих рук стакан с коньяком, граф опрокинул его в себя залпом, будто отечественную водочку.
— Вот, — сказал он, прислушавшись к себе, — и полегчало…
— Вам лечиться надо, Алексей Федорович, — из-за спины графа промурлыкала Лилия, продолжая массировать ему виски, — старость не радость, а серьезная болезнь.
— Да кто же от этой болезни лечит-то, — вздохнул граф Орлов, — все только врут и обещают чудо, а практической пользы никакой.
— Я лечу, — сказала Лилия, — я очень хороший лекарь, все могу вылечить, даже старость; все, кроме смерти — но этого не может никто, даже мой дядюшка.
— Да кто же ты, прелестное дитя? — спросил граф, вставая с кресла и оборачиваясь.
Наша мелкая божественность приняла свой самый важный облик и, отставив в сторону ножку, возгласила:
— Я Лилия, богиня первой юношеской любви, с раннего детства хотела стать врачом, но медицинскую поляну у нас на Олимпе застолбило семейство Асклепия, а меня заставили возиться с сопливыми влюбленными. А там глаз да глаз нужен. Только отвернешься — и готова трагедия… Ромео и Джульеты. С тех пор я этому Асклепию страшно мстю. Он лечит людей и богов задорого и плохо, а я, значит, наоборот — бесплатно и очень хорошо. Не так ли, папочка?