Латекс перчаток — тонкая преграда, которая только усиливает жар её ладоней. Каждое
движение, каждое уверенное нажатие пальцев вдоль позвоночника отзывается в теле не только
привычной тупой болью, но и первобытным, тягучим огнём, прожигающим чресла. Когда она
осторожно проходится молоточком по пояснице, я не выдерживаю. Сдавливаемый в груди рык
вырывается хриплым, рваным стоном.
— Потерпите, генерал, — шепчет женщина над самым ухом, и её дыхание щекочет мне затылок. –
Знаю, что больно.
Дура. Какая к чёрту боль? Я лежу и до белых костяшек сжимаю края кушетки, потому что
единственное, о чём я сейчас могу думать — это о том, как запредельно долго у меня не было
женщины. И о том, что эта «Барби» пахнет ванилью и грехом, от которого у меня окончательно
сносит все тактические настройки.
Глава 3. Диета для «Медведя»
Размашисто ставлю подпись под листом назначений, и звук шариковой ручки, царапающей плотную
бумагу, доставляет мне почти физическое удовольствие. Напротив каждой позиции — ЛФК,
электрофорез, лечебный массаж — я ставлю жирные, бескомпромиссные галочки. В графе «Диета» я
вывожу «Стол № 5» и подчёркиваю это дважды. Никакого жареного, острого или копчёного. Только
парные овощи, нежирная куриная грудка и кисель, от одного вида которого суровые мужчины
обычно начинают тосковать по маминым котлетам.
— Семён, вези Даниила Викторовича в четвёртую палату, — командую, закрывая историю болезни.
— И проследи, чтобы он переоделся в больничную пижаму. Камуфляж сдайте на склад. В моём
отделении маскироваться не от кого.
Воронов, лёжа на животе, медленно поворачивает голову. Его лицо, впечатанное в край
кушетки, выглядит помятым, но взгляд остаётся таким же острым, как скальпель хирурга.
— Пижаму? — вкрадчиво переспрашивает он, и его бас заставляет стеклянные стаканчики на моём
столе мелко подпрыгивать. — Ты ещё чепчик мне выдай. С кружевами! Чтобы я окончательно
соответствовал твоему «домику для Барби».
— Если это поможет вашему выздоровлению, Даниил Викторович, я рассмотрю этот вариант, —
приторно улыбаюсь я, поправляя стетоскоп на шее. — А пока — только синий хлопок в полоску.
Семён, приступай.
Наблюдаю, как Семён ловко подкатывает каталку. Слышно натужное кряхтение, скрип колёсиков
по линолеуму и тяжёлое дыхание генерала, который даже сейчас пытается казаться скалой, хотя
его тело предательски отказывается подчиняться. Когда оба исчезают в коридоре, я облегчённо
выдыхаю. Ладони под латексными перчатками вспотели, а сердце до сих пор колотится в рёбра,
как пойманная птица. Работа с таким пациентом — это как попытка приручить дикого кабана с
помощью зубной щётки.
***