Звук взведённого курка поганец уж, надеюсь, способен распознать.
— А на хабаре не написано, что твой, — нахально и весело ответил воришка, не оборачиваясь.
Но даже в тусклом свете фонарика я заметила, как незаметно он подобрался, как напряглась крепкая шея, чуть дрогнули уши. Ох, знаю я такую обманчивую невозмутимость…
— Стреляю на счёт «два», — честно предупредила я. — Раз.
Поганец отложил нож, разогнулся и медленно поднял руки. Соображает. И сам плавно поднялся с колен. И всё бы шло по плану, если бы эта каланча, как внезапно обозначилась его фигура в полный рост, не задела своей кучерявой шевелюрой мерцающий сиреневый кокон, свисавший с низкой балки.
Тоненькая оболочка кокона тут же лопнула, обдав незадачливого профана облачком пыльцы.
Поганец повернулся ко мне и именно в этот момент громко чихнул. А мне помешал зажать нос пистоль в одной руке и мешок с требухой в другой.
— Да твою ж мать, — обречённо простонала я, поняв, что задерживать дыхание и бежать уже поздно. Пленительный аромат пассифлоры уже просочился внутрь с неосторожным вдохом, делая свою дурную работу.
Пыльца рассеялась, явив мне этого негодяя во всей красе. Сердечко сразу замерло, а потом подпрыгнуло и ухнуло куда-то вниз, отгоняя всю кровь туда же. Ноги моментально стали ватными. Под пассифлорой, говорят, всегда так. А ещё почему-то жрацену называют самой опасной растунцией…
Я ещё не успела как следует рассмотреть пога… краса… Боже, где ты был всю мою жизнь?!. А между ног уже стало горячо и влажно, и во рту мгновенно пересохло.
У этого героя моих сладких снов, похоже, иммунитета тоже не было. Здравый смысл ещё где-то очень далеко вопил, что надо бежать как можно скорее, а одурманенное обманчивой страстью сердце уже радостно ухнуло — он тоже меня любит! Иначе не задышал бы так тяжело, не налился бы многообещающей зеленью взгляд, не затопорщились так откровенно штаны…
— Детка, — хриплым голосом обратился он, заставляя меня трепетно содрогнуться от этого чарующего тембра. — Слушай, а что ты делаешь завт… сейчас?
Я не могла отвести глаз от этих манящих губ; только они, казалось, и способны были утолить мою жажду. Когда между зубами мелькнул кончик влажного языка, я сдавленно застонала и потянулась к шнуровке платья. И у него, хозяина моего сердца, повелителя моих ночей — да что только ночей: отныне я принадлежу ему навеки, а он мне! — тоже участилось дыхание, а из груди вырвался глухой рык.
— Возьми меня, — только и успела я умоляюще прошептать, прежде чем он смял мой рот горячими губами, а настойчивый упругий язык зашарил внутри.