Только мы. Только этот вечер. Только наша любовь.
А потом лежим в тишине, переплетенные, уставшие, счастливые.
— Знаешь, — говорю я, уткнувшись носом ему в плечо, — я, кажется, поняла, что такое счастье.
— Что же?
— Это когда после всего… после скандалов, подозрений, глупостей… ты можешь лежать рядом с человеком и знать, что он твой, что он любит тебя.
— Всегда твой, — шепчет он. — Всегда люблю.
Поздно ночью, когда Георгий засыпает, я беру телефон. На экране — десяток пропущенных от Ленки и куча сообщений.
«Люба, ты где?» «Люба, ответь!» «Люба, я волнуюсь!» «Люба, ну пожалуйста!»
Я открываю чат и пишу одно-единственное сообщение:
«Спасибо за первоапрельскую шутку. Она была той необходимой встряской в наших с Самойловым отношениях, но наши пути навсегда расходятся».
Отправляю.
Ленка звонит через секунду. Я сбрасываю. Она снова звонит — я выключаю звук.
Я больше не хочу слушать тех, кто сеет сомнения. Даже если она просто пошутила или хотела сподвигнуть меня на совместный фитнес.
У нас с генералом свой путь, и мы пройдем его сами. Без советчиков, без сплетен, без фитоняшек и «доброжелателей».
Я возвращаюсь в кровать, обнимаю мужа, закрываю глаза и чувствую, как по щеке скатывается слеза счастья.
Я — заведующая терапевтическим отделением, но оказалась профнепригодна, а вылечил недуг под названием «недоверие», постигший нашу семью, мой генерал.
А способ выздоровления оказался прост: любовь, терпение и немного первоапрельского безумия.
Неделю спустя.
Утро начинается как обычно: старший орет на всю квартиру, потому что не может найти второго носка, младшая плачет в кроватке, требуя немедленной выдачи груди, а я лежу в кровати и чувствую, как где-то в глубине души закипает привычное раздражение.
Но сегодня что-то не так.
Я понимаю это не сразу.
Сначала просто чувствую, что в квартире пахнет свежим кофе и горелым омлетом.
Первая мысль — горим!
Вторая: неужели муж решил покормить нас?
Потом вижу, что дети почти одеты. Оба. Старший — в свои любимые джинсы с заплаткой на коленке, младшая — в розовый комбинезон, который я купила еще до ее рождения и в который все никак ее не одену, потому что он «парадный», а парадов в нашей жизни не случалось уже лет сто.
— Георгий, — зову я мужа, не понимая, что происходит.
Он входит в спальню в парадной форме, но без фуражки. В руках — поднос. На подносе — завтрак. Омлет, тосты, джем, свежевыжатый сок.
— Завтрак в постель для любимой жены, — говорит провокатор и улыбается той своей генеральской улыбкой, от которой у меня до сих пор подкашиваются колени. — Исполняю наказание.