Он нехотя кивнул.
Поражение. Мы проиграли, так и не сдвинувшись с метки старта. Бессмысленность забега была слишком очевидна.
Кирилл обнял меня, стискивая до хруста.
Мы прощались как любовники.
И знакомились как недавно встретившиеся люди.
В тающем времени снежной ночи я тихо рассказывала ему о самых страшных минутах своего детства. О боли утраты, восполнить которую ничему не было под силу. Пока не появился Илья. О страхах, освободиться от которых удалось лишь недавно.
О тяжелых испытаниях во время беременности и родов: как меня однажды уговаривали на аборт, как описывали неподъемность материнства вне полноценной семьи, как вселили в меня сомнения в собственных силах, и я чуть не поддалась этим сомнениям, почти решившись на пагубный поступок. Но вовремя опомнилась, поделившись с бабушкой и встретив железную поддержку. Людское осуждение угнетало, но не сломило меня. И сложные роды тоже. Пришлось в подробностях объяснять, что из себя представляет «вакуум». И прыскать с испуганного выражения лица Кира.
Он тоже рассказывал о себе. Отвечал на мои вопросы. И мне казалось, что и без того всё это о нем знала.
Душевная оголенность была потрясающей. Но такой скоротечной. Печальной, хрупкой. Настоящей.
А ещё я получила подарок — кулон в виде тюльпана. Потеряла дар речи, глядя на это великолепие, искусную работу, тонко передавшую реалистичность красивых линий. И боялась предположить цену украшения.
Под первые лучи зимнего солнца, пряча в руке бесценный гифт, я покинула комнату Астахова, четко понимая, что эта ночь навсегда отпечатается в памяти и будет иметь непревзойденную значимость…
Потому что не повторится.
Мы смогли. Мы преодолели физическое влечение. И теперь, когда Кирилл приезжал навестить сына, не прикасались друг к другу даже мимолетно, чтобы не дразнить. Чтобы не бередить. Чтобы выжить без катаклизмов.
Окружающие, пусть и замечали перемены в нашем поведении, но не вмешивались. Особенно бабушка, моя светлая, до сумасшествия тактичная бабушка, позволившая мне самой ошибаться и учиться на собственном опыте. Хотя я знала, как тяжело ей дается мнимая отстраненность, и как невыносимо больно за меня.
Мне, безусловно, было больнее. Но наш с Киром правильный выбор того стоил. Беспечность не привела бы к чему-то хорошему. Однажды мы бы попались, и вот этот позор я бы точно не пережила.
Будни растворялись в заботах о сыне и занятиях с репетитором. Бабушка всё же уговорила меня взять у неё деньги хотя бы на первый год обучения. Чтобы я не разрывалась сейчас между работой и подготовкой. Я скрипя сердце согласилась, но твердо для себя решила, что, отдав ребенка в ясли, выйду на работу. Рафаэль Олегович как-то заикнулся, что, если продолжу стараться так же усердно, может поспособствовать мне в должности лаборантки кафедры. Это мотивировало до чертиков.