А на чем сидеть столь важному лицу? Конечно, на шитых золотом подушках.
А если вздумается ему вздремнуть? К его услугам мягкая постель с пологом от москитов. Верблюд привез на своем горбу от самого киоска сановника на Босфоре — великолепного дворца, обрамленного черными кипарисами.
На чем обедать, когда придет черед удовольствий для рта? Все предусмотрено: и золотая посуда, и красивые блюда, чтобы выложить на них гору шафранового риса. Про чашечки для кофе и упоминать смешно — какой турок отправится в поездку без кофейного набора?
Эти и множество других важных мелочей готовили чернокожие и светлые рабы, не отвлекаясь на глазение. На что им смотреть? На страшных урусов в пыльных мундирах, постоянно перемещавшихся по лагерю? На их грозные пушки? На их пробитые пулями и картечью знамена? На их нарядную кавалерию, которая нарезала круги вокруг лагеря?
Слугам верховного визиря было невдомек, что Каменский специально приказал войскам постоянно находиться в движении. Таким нехитрым приемом думал обмануть делегацию, заставив поверить, что войск очень много и они полны решимости. В яростной храбрости русских не сомневался уже последний бедняк на Гранд-Базаре — про отход основной армии доложили соглядатаи. Но все равно! Мир решено заключить. Как ни умоляли татары не бросать их на съедение гяурам, партия противников войны восторжествовала, и ее представители явились в Кучук Кайнарджу, непреклонно настроенные закончить дело. Урус Обрезков не просит ни гроша, а лишь самостоятельности для татар, уверяли они всех и каждого. Он говорит нам: «Доколе пребывают крымчаки под вашей властью, нам нельзя спокойно у себя жить: надеясь на вашу защиту, они всегда готовы причинить нам вред». Иншаллах, да будет так. Эти татары всем надоели.
Эти константинопольские миротворцы решительно приврали: русские требовали семь с половиной миллионов пиастров в качестве контрибуции, да и многие земли оставляли за собой. Правда, принадлежали они «татарской нации» — не жалко. А деньги? Кто на Востоке решает дела без денег? Не даром говорят: «денег не берет — дело не пойдет».
— От нас, генерал-паша, подписи поставим я и реис-эфенди Ибраим-Мюниб, — втолковывал упрямому русскому генералу Ресми-Ахмед-эфенди. — Но на глазах верховного визиря, да продлятся его дни! У нас так принято!
Вспыльчивый щуплый Каменский с трудом усидел на месте. Он полагал, что в разговорах с турками нужно строить зверское лицо… Но не авантажен был генерал — природа обделила и ростом, и голосом громовым. Только и оставалось, что хмурить брови и спорить.