Вера Николаевна сидит за столом с какими-то бумагами, поднимает на меня взгляд.
— Что с тобой? — спрашивает она. Не с тревогой — просто спрашивает. Вера Николаевна умеет видеть людей.
— Устала, — говорю я.
— Не ври старой женщине, — говорит она спокойно. — Усталость — это одно выражение лица. У тебя другое.
Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. Мы молчим.
— Всё в порядке, — говорю я, наконец.
— Хорошо, — она кивает и возвращается к бумагам. — Только помни: «в порядке» — это не план. Это отговорка.
Я ухожу с чашкой чая в руках и думаю: она права. «В порядке» — это не план. У меня вообще нет плана. Есть только завтра и то, что мне предстоит сделать сегодня.
В коридоре около его палаты я на секунду останавливаюсь. Дверь закрыта. Я слышу — или мне кажется, что слышу — тихий шорох страниц. Он читает.
Я почти захожу. Почти. Рука даже поднимается к ручке двери — и опускается.
Что я скажу? «Привет, я тут кое-что задумала. Сегодня я приду к ней и скажу, что никогда тебя не любила. Не обращай внимания»?
Нет. Надо идти.
Я иду.
Вечером переодеваюсь. Чёрные брюки, серая водолазка. Ничего нарядного — я не иду на свидание. Я иду на переговоры. Разница принципиальная.
Хотя, честно говоря, разницы я уже не чувствую. Всё слилось в одно большое, тревожное и неудобное.
В «Паризьен» я прихожу в семь пятьдесят пять. Ресторан дорогой — зеркала в золочёных рамах, белые скатерти, запах белых лилий и дорогой кухни. Приглушённый свет, негромкая музыка, все разговоры за столиками — вполголоса. Такое место, куда приходят решать вопросы, не привлекая лишнего внимания.
Я не сплю всю ночь.
Лежу на спине, уставившись в потолок — и вот она, эта проклятая белая штукатурка, превращается в экран, на котором вместо узоров и трещин я вижу её лицо. Лицо Ирины Островской. Красивое. Холодное. Как мрамор в феврале — гладкое, безжизненное, но с этой леденящей уверенностью, что оно никогда не треснет, не сломается, не покажет слабость. И её слова — крутятся в голове, как заезженная пластинка, которую кто-то специально поставил на повтор, чтобы мучить меня. „Ты разобьёшь ему сердце“. „Когда я буду уверена, что ты всё сделала — отдам ключ“.
Вот первая я — та, что лежит на кровати и думает: „Да, это нормальная цена за жизнь человека“. Та, что убеждает себя, что жертвы оправданны, что цель оправдывает средства, что иногда надо переступить через себя, чтобы спасти кого-то другого. Та, что закрывает глаза и представляет, как Артемий смеётся, как он дышит свободно, как он живёт — и это стоит того, чтобы продать свою душу.