Володя стоял, оглушенный этим двойным успехом. В его прошлой жизни за такое признание нужно было продать душу, растолкать всех локтями и предать друзей. А здесь это пришло само — как награда за честность, за труд, за то, что он наконец-то научился ценить то, что действительно важно.
— Спасибо, Борис Петрович. Не подведу.
— Знаю, что не подведешь, — директор улыбнулся, и морщинки у его глаз собрались в добрые лучики. — Иди работай. И Алине привет передавай от всего «Мосфильма». Мы тут посовещались… В общем, если со свадебным банкетом туго будет — в нашей столовой накроем. Артель поможет, не обидим.
Выйдя из кабинета, Володя шел по коридору и чувствовал, как за спиной будто вырастают крылья. Он проходил мимо осветителей, декораторов, костюмеров — и каждый улыбался ему, каждый находил доброе слово. Это была не завистливая слава популярного клипмейкера, а настоящее, искреннее признание человека, который стал своим.
Он зашел в свой семнадцатый кабинет, сел за стол и посмотрел на чистый лист бумаги. Теперь ему нужно было придумать историю, достойную этого времени, этих людей и этой любви. И он знал, что у него всё получится. Потому что теперь он был не один.
Володя вышел за ворота «Мосфильма» и на мгновение остановился, подставив лицо теплому сентябрьскому солнцу. В груди было странное, почти забытое чувство — будто там, где раньше зияла пустота и выгоревшая серость, теперь мягко рокотал мощный, исправный мотор. Ему не хотелось брать такси или ждать автобуса. Ему хотелось чувствовать подошвами этот город, впитывать его звуки и запахи, словно он сам был чувствительной кинопленкой.
Он зашагал в сторону центра. Москва сентября сорок пятого жила в каком-то особенном, лихорадочно-радостном ритме. Это не была суета мегаполиса из его прошлой жизни с вечными пробками и озлобленными лицами. Здесь люди ходили быстро, потому что дел было невпроворот, но в глазах у каждого светилась тихая, осознанная надежда.
Проходя мимо газетного киоска, Володя увидел афишу. На серой бумаге, еще пахнущей типографской краской, было напечатано: «Кинотеатр „Художественный“. Майский вальс». Сердце екнуло. В той, прошлой жизни, его имя мелькало в титрах на музыкальных каналах тысячи раз, но это никогда не приносило такого пронзительного, детского восторга. Там это была работа, здесь — это была жизнь.
На углу Арбата он остановился у лотка с газировкой.
— С сиропом, пожалуйста, — улыбнулся он дородной женщине в белом накрахмаленном чепце.
— С двойным, герой? — подмигнула она, заприметив его выправку и светящееся лицо. — Уж больно вид у тебя сегодня… праздничный.