Степан сидел в глубоком кресле у огня, мрачно глядя на пламя. Он переоделся в чистую гимнастерку, но воротник был расстегнут, а рукава закатаны, открывая татуировку с якорем на предплечье. В его позе чувствовалась сжатая пружина. Он был здесь телом, но мыслями, казалось, все еще бродил где-то под Курском или Прохоровкой.
— Едут, — коротко бросил Рогов, отходя от окна. — Пунктуальные, черти. Ровно восемь ноль-ноль.
Во дворе зашуршали шины, хлопнули дверцы. Владимир поправил пиджак. Он чувствовал странное волнение, похожее на мандраж перед премьерой, только ставки были выше. Ему предстояло не просто снять кино, а найти общий язык с людьми, которые еще вчера смотрели на него через прорезь прицела. Альберт внутри него помнил учебники истории, помнил, как быстро вчерашние враги становились партнерами в новой геополитической игре, но для Владимира Леманского, советского человека 1947 года, это требовало колоссального душевного усилия.
Дверь отворилась. В холл, впуская клуб холодного сырого тумана, вошли трое.
Первым шагнул высокий, сухопарый мужчина лет пятидесяти в безупречно пошитом, но уже потертом на локтях пальто. Его лицо, исчерченное глубокими морщинами, напоминало карту военных действий, где каждое поражение оставило свой след. Это был Курт Малер, директор студии DEFA. За ним, кутаясь в шарф, вошел грузный старик с копной седых волос, похожий на рассерженного Бетховена — Гельмут Краус, оператор старой школы, работавший еще с Лангом. Третьим был совсем молодой парень, почти мальчишка, бледный, с нервным тиком под левым глазом. Он держал в руках тубус с чертежами или эскизами так крепко, словно это была граната.
— ГеррЛеманский, — Малер снял шляпу и слегка поклонился. Жест был старомодным, из той, довоенной эпохи. — Для нас честь приветствовать вас на немецкой земле. Позвольте представить моих коллег.
Владимир шагнул навстречу, протягивая руку. Он знал, что этот момент важен. Первое касание.
— Добро пожаловать, герр Малер. Рад встрече. Проходите к огню, на улице промозгло.
Рукопожатие Малера было сухим и твердым. Краус подал руку неохотно, его ладонь была широкой и шершавой, как наждак. Парень, которого звали Вернер, пожал руку влажной, дрожащей ладонью и тут же отдернул её, словно обжегся.
— Мы принесли немного… — Малер замялся, указывая на сверток, который держал Краус. — Местные деликатесы. Колбаски. Правда, это не то, что было раньше, но…
— Бросьте церемонии, — широко улыбнулся Рогов, беря инициативу на себя. — У нас тут интернационал. Сало наше, фарфор ваш, водка общая. Прошу к столу!