— Знаешь, Володя, — начал Рогов, глядя в темное окно. — Я ведь там был. В сорок пятом. До самого Рейхстага не дошел, ранило под Зееловом, но Берлин видел издалека. Дым. Сплошной черный дым. А теперь мы едем туда кино снимать. Симфонию. Сюрреализм какой-то.
Владимир знал то, чего не знал Рогов. Он знал, что через два года Берлин расколется надвое. Знал, что этот город станет шрамом на лице Европы на сорок лет. Но сейчас, в 1947-м, была уникальная точка бифуркации. Момент, когда ненависть уже выгорела, а холодная война еще не заморозила сердца.
— Мы едем не руины снимать, Гриша. Мы едем снимать то, что прорастает сквозь них. Помнишь, как у нас на съемках Рязани трава пробилась через пепелище декораций? Вот это нам и нужно. Немцы сейчас — они как контуженные дети. Им нужно зеркало, в котором они увидят себя не монстрами, а людьми, совершившими чудовищную ошибку.
Рогов хмыкнул, покручивая стакан.
— Ошибку… Ты гуманист, Володя. А вот Степан их ненавидит. У него брат под Курском сгорел. Как работать будем? Там же персонал немецкий. Осветители, гримеры, массовка.
— Степан — профессионал. Когда он увидит хорошую работу, он забудет про национальность. Технари говорят на одном языке — языке фокуса, экспозиции и света. А наша задача — дать им этот свет.
Поезд замедлил ход. За окном проплыла станция — тусклые фонари, фигуры путевых обходчиков в ватниках, пар от паровозов.
— Вязьма, — прочитал Рогов. — Здесь земля железом нашпигована так, что компасы врут.
Они помолчали. Поезд набирал скорость, колеса выстукивали ритм, который убаюкивал и тревожил одновременно. Владимир закрыл глаза. Перед ним всплыл образ Али. Она сейчас укладывает Юру. Напевает ему ту странную колыбельную без слов, которую сочинила сама. Как ему не хватало их! Эта тоска была физической, она сжимала грудь. Но он знал: чтобы их мир оставался таким же теплым и безопасным, он должен ехать туда, на Запад. Он должен построить культурный щит. Альберт внутри него понимал: мягкая сила кино иногда крепче бетона.
На вторые сутки пейзаж изменился. Брест встретил их пронизывающим ветром и суетой перестановки колесных пар. Вагоны поднимали на огромных домкратах — зрелище циклопическое и жутковатое. Казалось, поезд висит в воздухе, оторванный от земли, в невесомости между Востоком и Западом. Владимир вышел на перрон покурить. Воздух здесь был другим — влажным, с примесью европейской оттепели и дешевого угольного брикета. А недалеко от вокзала лежала в руинах Брестская крепость, защитники которой 6 лет назад выдержали вероломный, неожиданный исокрушающий удар утром 22 июня.Они сражались в окружении, без поддержки иудивили всех своим мужеством, стойкостью, последними надписями на стенах казематов…Да и на этом вокзале тоже сражались…