— Трогаемся сейчас, — сообщила она доверительно, понизив голос, словно доверяла ему государственную тайну. — Вы там, у немцев-то, покажите им, как настоящее душевное кино снимать надо. А то говорят, тоска у них там, руины одни, да страх. Люди, сказывают, глаза прячут.
— Покажем, — кивнул он серьезно. — И покажем, и научим, и подружимся. Искусство, Мария Ивановна, оно границы стирает лучше любых договоров. И лечит лучше врачей.
— Ваши бы слова да Богу в уши, — вздохнула она и вышла, аккуратно прикрыв дверь.
Поезд дернулся. Сначала едва заметно, словно проверяя сцепку, потом лязгнул буферами, и Москва за окном медленно поплыла назад. Фонари превратились в размазанные желтые полосы, выхватывая из темноты одинокие фигуры провожающих, мокрые кирпичные стены складов, заснеженные крыши пакгаузов. Владимир сделал глоток — горячий, сладкий, с резкой кислинкой. Вкус детства, вкус дороги, вкус надежды. Он ехал в страну, только начинающую дышать после катастрофы, не как контролер от ЦК, а как мастер. Он вез с собой не идеологические циркуляры, а свет — тот самый, что горел сейчас в окнах его квартиры на Покровке.
Достал блокнот в кожаном переплете, ручку и, глядя на пролетающие за окном заснеженные ели Подмосковья, написал первую строчку: «Январь 47-го. Поезд Москва-Берлин. Мы похожи на аргонавтов, плывущих не за Золотым Руном, а везущих его с собой. Наше Руно — это память о том, что человек остается человеком даже среди битого кирпича. Мы везем в Берлин не идеологию, а весну. Пусть пока только кинематографическую».
Через час, когда Москва осталась далеко позади, а за окном потянулась бесконечная, укрытая снегом равнина, дверь купе снова открылась. На пороге стоял Рогов — бессменный продюсер, человек, способный достать слона в голодный год и выбить пленку из трофейных запасов.
— Не спишь, художник? — Рогов был в расстегнутом кителе без погон, с неизменной папиросой, зажатой в углу рта. — Можно к тебе? А то у меня в купе Степан храпит так, что, боюсь, мы с рельсов сойдем от вибрации.
— Заходи, Гриша. У меня тихо.
Рогов протиснулся внутрь, плюхнулся на полку напротив и с интересом уставился на лампу.
— Опять она? Володя, ты с ней как с писаной торбой. На таможне в Бресте подумают, что это секретное оружие.
— Это и есть оружие, — усмехнулся Владимир. — Против энтропии.
— Энтро-чего? — переспросил Рогов, доставая из широкого кармана плоскую фляжку. — Ладно, не грузи. Будешь? Армянский, пять звезд. От тестя достался. За начало экспедиции.
Леманский кивнул. Рогов плеснул коньяк прямо в недопитый чай. Аромат дубовой бочки и винограда смешался с запахом лимона.