— Можно? — спросил он не командно, а почти просительно.
— Заходите.
Владимир провел его на кухню. Алина и дети были на даче, дома было пусто.
Зарецкий сел, достал пачку «Казбека», но закурить не решился. Покрутил папиросу в пальцах.
— Ну что, Леманский… Твоя взяла.
— О чем вы?
— Лаврентия Павловича взяли. Теперь чистка пойдет. Всех, кто с ним работал, кто его поручения выполнял… всех под нож. Или на пенсию, если повезет.
Зарецкий наконец чиркнул спичкой.
— Я документы жгу второй день. Сейф пустой.
Он посмотрел на Владимира тяжелым взглядом.
— Папку на твою немку я тоже сжег. Лично. Пепел в унитаз смыл.
Владимир замер. Это было то, чего он ждал три года.
— Почему?
— Потому что она — ниточка. К Берии. Он же ей восхищался, помнишь? «Такие кадры нужны». Если сейчас начнут копать мои дела, найдут, как я её легализовал по приказу Берии… Мне вышка. А так — нет папки, нет немки. Есть гражданка Кривошеева, чистая как слеза. И я чист.
Зарецкий криво усмехнулся.
— Так что радуйся. Ты свободен. Больше никто тебя за горло не держит. Я ухожу в отставку. На дачу, помидоры выращивать. Если дадут.
Леманский встал, погасил папиросу в пепельнице.
— Хорошее кино ты снимаешь, Леманский. Правильное. Но жизнь — она жестче. Прощай.
Владимир закрыл за ним дверь. Щелкнул замком.
Прислонился спиной к двери и сполз на пол.
Свобода.
Настоящая. Не купленная, не временная. Поводок исчез. Берия повержен, Зарецкий сломлен, Сталин в мавзолее.
Хильда в безопасности. Степан в безопасности. Алина…
Володя закрыл глаза и впервые за много лет рассмеялся. Легко, свободно.
Новый, 1954 год встречали шумно.
Квартира на Покровке сияла огнями. В углу стояла огромная елка, пахнущая хвоей и морозом, увешанная старинными игрушками и новыми, стеклянными шарами. Телевизор (уже без линзы, новый, «Темп») показывал «Голубой огонек».
Стол ломился. Оливье (теперь с колбасой, а не с рябчиками, как в буржуазных рецептах), мандарины, заливное, шампанское.
Собрались все. Степан в новом костюме, Хильда в блестящем платье (шила сама, по выкройкам из «Бурды», которую Степан достал у дипломатов). Ваня и Юра, уже большие, бегали вокруг елки. Юре было пять, Ване девять.
— Тихо! Куранты! — скомандовал Степан.
Они встали с бокалами.
*Бум.*
— С Новым годом!
*Бум.*
— С новым счастьем!
Звон бокалов, смех, бенгальские огни.
Позже, когда дети убежали смотреть салют в окно детской, а Степан и Хильда танцевали под патефон, Владимир и Алина вышли на балкон.
Мороз был мягким, сказочным. Снег падал крупными хлопьями, кружась в свете фонарей.
Алина держала бокал с шампанским. Она была прекрасна в своем синем платье, с новой прической (мода менялась, уходили строгие пучки, приходили локоны).