Фонарный столб!
Владимир увидел вспышку магния (кто-то фотографировал) и заметил фигуру, облепившую столб на краю площади, прямо над морем голов. Человек держал камеру, но его ноги скользили. Толпа раскачивала столб.
— Степа!
Владимир рванул туда. Он шел по людям. Буквально. Расталкивал, бил локтями, наступал на ноги.
— Назад! Стоять! — орал он, вклиниваясь в людское месиво.
Леманский добрался до столба в тот момент, когда Степан, потеряв опору, начал сползать вниз, прямо под ноги обезумевшей многоножке. Камеру он прижимал к груди, как ребенка.
Владимир схватил его за воротник пальто. Рванул вверх с такой силой, что затрещала ткань.
— Держись, идиот!
Затащил Степана на высокий бордюр, за тумбу афиши, где было чуть свободнее — «мертвая зона» потока.
Степан был белый как мел. Шапка потеряна, на щеке ссадина. Камера цела.
— Володя… — его губы тряслись. — Там… там ад. Я видел… Девушку… Её просто… об борт грузовика… Хрустнуло…
— Я тебе говорил! — Владимир встряхнул его. — Я тебе говорил! В машину! Быстро!
Выбраться было сложнее. Они шли, сцепившись локтями, тараня толпу. Владимир использовал свой авторитет, мат и физическую силу.
Когда они добрались до «ЗИМа», Степана трясло крупной дрожью.
Они сели в салон. Владимир заблокировал двери. Тишина внутри машины показалась оглушительной после рева улицы.
Степан уронил голову на руки.
— Я снял… — прошептал он. — Я снял, как они умирают. Зачем, Володя? Зачем они туда идут?
— Потому что они сироты, Степа. У них отца отняли. А сироты не знают, куда бежать.
Владимир закурил, руки у него тоже дрожали.
— Пообещай мне, — сказал он, выпуская дым. — Что эту пленку ты никому не отдашь. Спрячь. Сожги. Но не отдавай редактору. Это не хроника. Это улика.
— Обещаю.
Они сидели в машине, пока поток людей обтекал их черный стальной остров. За окнами шла история, перемалывая кости, а внутри было тепло и пахло кожей.
Лето 1953 года принесло в Москву не только тополиный пух, но и танки. Настоящие, боевые «Т-34» Кантемировской дивизии, которые встали на мостах и перекрестках.
Москва шепталась. «Берию арестовали». «Берия — английский шпион». «Берия хотел захватить власть».
Алина боялась подходить к окнам. Танки на улицах мирного города — это был нонсенс, сбой программы.
Но Владимир был спокоен. Он знал: это финал драмы. Хрущев и Маленков съели самого опасного хищника.
Через неделю после ареста Берии в квартиру на Покровке позвонили.
Владимир открыл дверь.
На пороге стоял подполковник Зарецкий.
Он изменился. Исчез лоск, исчезла та барская вальяжность, с которой он разговаривал раньше. Он был в гражданском мятом пиджаке, небритый, с бегающими глазами.