Видимо, замер я надолго…
Стук в дверь заставил вздрогнуть.
— Войдите.
Вошел Васильков. Он с трудом удерживал в руках два алюминиевых котелка с ещё парящей ухой и две жестяные кружки с чаем.
— Думал, ты не ужинал еще, — коротко бросил он, ставя еду на стол.
Мы ели молча. Уха казалось мне безвкусной, чай — чересчур горьким. Вполне обычная пища. Но сегодня она казалась пеплом.
— Не выходит из головы, — наконец, тихо сказал Васильков, отодвигая котелок. — Этот обломок. Он же… живой почти. Штабс, а что, если Львов прав? Что если мы теперь… на крючке? Как те, первые? Которые туда с этим Ключом шли?
— Не знаю, Иван Васильевич. Не знаю. Система заметила их вмешательство и уничтожила всю ту группу. Нашу — нет. Может, мы слишком мелкие. Или наш способ взаимодействия был иной. Мы же не ломали, мы… просто смотрели, ничего не трогая.
— А до каких пор будем просто смотреть? — в его голосе прозвучала несвойственная ему надтреснутость. — Удалов говорит — скрыть. А если завтра там что-то щелкнет? Если этот «паровоз» вдруг поедет? Мы одни, Владимир. Совсем одни.
Он был прав. Мы оказались в ловушке собственного открытия. Доложить — значит, запустить непредсказуемую цепь событий. Привести к заставе толпы ученых, военных, авантюристов и просто искателей славы, из сынков — мажоров. Тем на наши жизни плевать. Они ради славы и собственных амбиций любую дичь исполнят.
Молчать — значит, сидеть на бочке с порохом с горящим фитилем, не зная его длины.
— Сначала надо понять, — сказал я, больше для самого себя. — Хотя бы чуть-чуть. Карлович с его схемами, я с глифами… Может, мы найдем что-то, что подскажет, как продвигаться дальше.
Васильков тяжело вздохнул.
— Ладно. Я со своими ребятами поговорю. Чтобы языки на замок. Скажу, что видели мы там такое, что с ума свести может, вот начальство и бережет нас от лишних тревог.
Он ушел, оставив меня наедине с гулом в ушах и холодком страха внутри. Я подошел к окну. Застава уже перешла в ночной режим. Тихо перекликались часовые, где-то ржала лошадь, чуть слышно доносилась гармонь из дальней казармы. Обычная жизнь. Хрупкая, как лед на утренней луже.
И под этим льдом, в темной воде, лежал тот самый обломок. Ключ. Искушение. Или приговор.
Мы стали хранителями тайны. И первым испытанием для нас стала не аномалия, а возвращение к этой «обычной» жизни. К жизни, в которой каждый звук, каждый взгляд сослуживца, каждый вопрос из штаба мог стать проверкой на прочность нашего молчаливого заговора.
Заговор только начинался.
— Ваше благородие, — поймал меня Федот, когда я уже было направился в спальню, — Дуняша ваша интересовалась. Спрашивала, можно ли ей завтра прямо с утра подойти?