В избе повисла тишина. Только трещал фитиль сальной свечи.
Волк стоял неподвижно, глядя в глаза вожаку. В его зрачках плескалась лютая злоба, но он понимал: сейчас не время скалить зубы. Атаман всё еще сильнее.
Пока.
Наконец Волк коротко кивнул.
— Уяснил, Атаман.
Бурилом отступил, мгновенно теряя к нему интерес.
— Свободен.
Волк постоял секунду, сверля взглядом широкую спину вожака, затем резко развернулся и вышел, с грохотом захлопнув дверь.
Бурилом остался один. Снова опустил глаза на карту, на кривой частокол Змеиных Зубов и криво усмехнулся.
Я чую, что ты вытянешь, мальчишка. Ты другой породы. Докажи мне завтра, что я не ослеп.
Он дунул на свечу.
Ярослав
Я стоял на причале, глядя на ушкуй. В белой мгле он казался спящим чудовищем. Туман лежал над рекой плотной овечьей шерстью, наглухо скрывая противоположный берег и превращая мир в царство серых теней. Звуки вязли в этом сыром молоке.
Холодно.
Утренний сквозняк с реки прошивал насквозь. Дыхание вырывалось изо рта белыми клубами пара. Я сжимал и разжимал кулаки, разгоняя стылую кровь. Пальцы должны быть живыми.
— Ярик!
Тихий оклик заставил меня обернуться. У края мокрых досок, зябко кутаясь в грубые шали, стояли Дарья и Зоя.
— Чего вам в такую рань? — спросил я, оборачиваясь.
— Вот, — Зоя робко шагнула вперед и протянула мне что-то. На узкой ладони лежал плетеный шнурок из крашеной шерсти с ввязанным в него гладким камешком с дыркой — «куриным богом». — Возьми, — зашептала она скороговоркой, глядя мне куда-то в ворот. — От лихой воды и от дурной стрелы. Ты… ты вернись, ладно?
Её пальцы, коснувшиеся моей руки, были ледяными. Дарья стояла молча, сурово поджав губы. Она не прятала глаз, смотрела взглядом женщины, которая проводила на реку не один десяток мужиков и не всех дождалась к ужину.
— Смотри там, малёк, — сказала она спокойным голосом. — Парней не топи и сам дурную голову под топор не суй.
Она сунула руку за пазуху и достала толстый ломоть ржаного хлеба, щедро посыпанный крупной серой солью.
— На, сжуй. Чтоб вода скатертью легла.
Они не стали ждать поклонов — развернулись и быстро растворились в белом тумане, шурша подолами. Я посмотрел на шнурок. Бабьи сказки. Тряпка да камень. Но молча намотал его на левое запястье и туго затянул узел. Лишняя удача карман не тянет. Хлеб я съел в два жадных укуса — соль обожгла язык, но в груди сразу потеплело.
Я шагнул на настил. Вокруг без лишнего шума собиралась ватага. Никаких пустых смешков и грязной брани. Перед большой кровью языками не чешут — примета гнилая. Тридцать мужиков двигались как тени. Проверяли остроту топоров, тянули ремни, укладывали вдоль бортов деревянные щиты. Лица хмурые, под стать речной воде.