— Адрес скину, ключ у консьержа, — сказала она. — Живи сколько нужно. И, Алина… если хочешь рыдать — рыдай. Но только после того, как доедешь.
Я не рыдала. Ни в дороге. Ни когда тащила чемоданы. Ни когда поднималась на лифте с тремя детьми и ощущением, что у меня отрезали половину позвоночника.
Я рыдала только вечером, когда все трое наконец уснули. Лера — на диване, отвернувшись к стене. Егор — поперек раскладушки, как солдат после боя. Мила — у меня под боком, вцепившись в рукав моей кофты.
А я сидела на полу в тесной кухне, пила холодный чай из щербатой кружки и смотрела в тёмное окно, за которым чужой город жил своей обычной жизнью. И только тогда позволила себе услышать тишину внутри. Она была страшнее крика.
Телефон снова ожил. На этот раз не Илья. Номер банка.
Я нахмурилась и ответила.
— Алло?
— Алина Сергеевна Воронцова? Добрый вечер. Информируем вас, что доступ к вашим дополнительным картам временно ограничен.
Я даже не сразу поняла смысл.
— Что значит ограничен?
— Операции по счетам приостановлены владельцем основного финансового контура.
Владельцем. Основного. Финансового. Контура. Боже, как же красиво люди научились упаковывать насилие в вежливые формулировки.
— Ясно, — сказала я.
— Также информируем, что доступ к корпоративному водителю и пропускам на территорию резиденции аннулирован.
Конечно. Почему бы и нет. Чтобы наверняка.
— Спасибо, — ответила я и сбросила вызов.
Несколько секунд я сидела неподвижно. Потом очень тихо, беззвучно рассмеялась.
Вот, значит, как. Муж, с которым я прожила десять лет. Отец моих детей. Человек, которого я прикрывала перед прессой, перед партнёрами, перед его собственной матерью, когда та называла меня «слишком простой для их уровня». Человек, ради которого я отказалась от карьеры, который говорил: «тебе не нужно работать, ты у меня под защитой».
Заблокировал мне карты в первый же день после ухода. Как предусмотрительно. Как по-мужски. Как по-воронцовски.
Я взяла блокнот, который нашла в кухонном ящике, и на чистой странице написала:
Что у меня есть: — трое детей, — два чемодана одежды, — документы, — старый Volvo, — диплом, — язык, — память о том, что я была кем-то до брака.
Потом подумала и добавила: — злость.
И именно это последнее слово вдруг показалось мне самым ценным активом.
Я открыла ноутбук. Старый, мой личный — не тот серебристый монстр, который мне «любезно» подарил Илья для семейного бюджета и доступа к его календарю. Мой. Потёртый. Медленный. Настоящий.