Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! — Магисса

— Ваша честь, мой доверитель отдал этой женщине не просто свои лучшие годы. Он положил на
алтарь семьи свое здоровье, свой недюжинный карьерный потенциал и, не побоюсь этого слова,
саму веру в человеческую порядочность.

Голос адвоката Эдуарда Валерьевича, густой и поставленный, вибрировал под тусклыми лампами
дневного света. Он расхаживал перед столом истца, периодически взмахивая пухлой рукой для
пущей убедительности. На нем был костюм-тройка, который сидел слегка мешковато, и галстук с
кричащим узором.

Я сидела за столом ответчика, сложив руки на прохладной поверхности ламинированной ДСП, и
спокойно сканировала зал заседаний районного суда. Здесь пахло старой бумагой, мастикой для
пола и дешевым парфюмом, щедро вылитым на себя стороной обвинения. Скрипучие деревянные
скамьи, обшарпанные стены цвета увядшей горчицы — обстановка совершенно не располагала к
высоким драмам, но Эдуард Валерьевич старался изо всех сил.

Судья, женщина лет пятидесяти с потухшим, бесконечно уставшим взглядом, подпирала щеку
кулаком. Перед ней лежали пухлые тома дел, и по ее лицу было кристально ясно: подобные
спектакли о погубленной молодости она выслушивает по пять раз на дню до обеденного перерыва.

Я перевела взгляд на Аркадия. Мой бывший муж сидел, ссутулившись, опустив плечи и скорбно
глядя в столешницу. Для этого выхода в свет он извлек из недр шкафа старый, выцветший серый
свитер с катышками, который я собиралась пустить на тряпки еще три года назад. Дорогие
итальянские костюмы и брендовые пиджаки, ради которых мы влезали в кредиты, остались дома.
Сегодня Аркадий играл роль раздавленного бытом, больного, нищего инвалида, которого жестокая
жена вышвырнула на улицу.

Но я знала его слишком хорошо. Даже маску вселенской скорби он носил с браком. В уголках
его губ пряталась едва уловимая, самодовольная уверенность. Он свято верил, что этот цирк
сработает. Что судья разжалобится, глядя на его помятый вид и справки из платной клиники, и
назначит ему пожизненную ренту в пятьдесят тысяч ежемесячно, плюс половину моего
оборудования.

Я чуть повернула голову. В самом заднем ряду для слушателей, сложив на груди мощные руки,
сидел Вячеслав. На нем был темный пиджак поверх водолазки. Он не двигался, не выражал
никаких эмоций, просто смотрел на затылок Аркадия тяжелым, немигающим взглядом. Он
присутствовал здесь не для того, чтобы вмешиваться в юридические процедуры, а как несущая
опора. Мой личный фундамент. Одно осознание того, что он там, за моей спиной, делало мою
внутреннюю броню непробиваемой.

— Истец был вынужден обратиться за медицинской помощью, — продолжал вещать Эдуард
Валерьевич. — Нервное истощение, гипертонический криз! И это в то время, когда ответчица,
цинично забрав дорогостоящее оборудование, купленное на общие средства, открывает
собственный бизнес! Мы просим суд восстановить справедливость.

Адвокат Аркадия тяжело опустился на стул. Судья вздохнула, переложила бумажку с одной
стороны стола на другую.

— Сторона истца заявила ходатайство о допросе свидетелей, — произнесла она бесцветным
голосом. — Свидетель Савельев Александр Николаевич, подойдите к трибуне.

Дверь скрипнула. В зал, нервно переминаясь с ноги на ногу, вошел Саня. Тот самый охранник
со стоянки, собутыльник и «решала», который когда-то советовал Аркадию выгнать меня из
квартиры. На Сане был надет несоразмерно широкий пиджак, а редкие волосы были тщательно
прилизаны.

Он встал за деревянную трибунку, откашлялся и, стараясь не смотреть в мою сторону, начал
давать показания. — Ну, значит, я Аркашу знаю давно. Лет пятнадцать дружим, —
забормотал Саня, комкая в руках какую-то бумажку. — И я вам так скажу, ваша честь. Тяжело
ему было. Дома обстановка — ледяная. Приходишь к ним в гости, а там… ну, как в
операционной. Жена его, Зоя Павловна, вечно с недовольным лицом. Ни здрасьте, ни пожалуйста.

Аркадий за своим столом горестно покачал головой, подтверждая слова друга.