Развод в 50: Гладь Свои Рубашки Сам! — Магисса

от лица Василисы

Хруст под подошвой был резким и неприятным, как звук ломающейся кости. Я замерла в
прихожей, боясь сделать следующий шаг. Под моими новыми ботильонами — теми самыми, на
которые папа добавил в прошлом месяце, — лежали острые, сверкающие в полумраке осколки.
Большое зеркало в резной раме, в котором я привыкла проверять свой макияж перед выходом,
превратилось в груду мусора. Оно больше не отражало меня — оно множило хаос, царивший в
квартире.

Запах ударил в нос сразу. Это была тяжелая, липкая смесь перегара, застоявшегося табачного
дыма и чего-то кислого, напоминающего испорченную еду. В квартире, которую мама вылизывала
до стерильности, теперь поселился дух свалки.

— Пап? — позвала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Папа, это я.

Из гостиной донеслось тяжелое кряхтение, а затем — недовольный, хриплый голос: — Чего
ты орешь? Слышу я. Иди на кухню, там чайник… кажется, пустой.

Я прошла по коридору, стараясь не смотреть на горы пустых коробок из-под пиццы,
громоздящихся у стены. В гостиной, на диване, сидел отец. Он выглядел… страшно. Небритый, в
серой футболке с подозрительными пятнами, с помятым лицом и мутными глазами. Он не бросился
ко мне, не прижал к груди, как я ожидала, представляя нашу встречу после его «инфаркта». Он
даже не поднял головы от экрана разбитого телефона.

— Зеркало… — прошептала я. — Пап, ты зачем его разбил? Ты не поранился?

Аркадий медленно поднял на меня взгляд. В нем не было ни грамма той отеческой нежности,
которой он баловал меня все двадцать два года. Там была только голая, выжженная претензия.
— Зеркало — это стекло. Стекло бьется. А мать твоя — тварь. Вот это — проблема. Она
заблокировала все счета, Вася. Ты понимаешь? Она украла мои деньги и сбежала к своему
прорабу. А я здесь должен подыхать от жажды, потому что у меня даже на курьера не осталось?

— Но мама сказала… — начала было я, но он перебил меня резким взмахом руки. — Мне
плевать, что она сказала! Она — предательница. И если ты не хочешь стать такой же, то
приступай к делу. Вон там, — он махнул рукой в сторону кухни, — гора посуды. Мне есть не на
чем. И рубашку мою… белую, с запонками… найди. Она где-то в ванной валяется. Замочи её, что
ли. Или погладь. Я завтра должен быть в офисе, иначе этот старый хрыч меня уволит.

Я стояла, ошарашенная. В моей картине мира папа был «добытчиком», «львом», который иногда
оступается, но всегда остается благородным. А мама была «функцией», которая обеспечивает наш
уют. Теперь функция исчезла, и лев превратился в капризного, агрессивного младенца.

— Пап, я не умею замачивать рубашки, — выдавила я. — И посуду… там её слишком много. Давай
клининг вызовем? Я поищу промокод… — Какой клининг?! — заорал он так, что я
подпрыгнула. — У меня на карте триста рублей! Ты слышишь меня? Триста! Ты хочешь клининг —
плати сама. У тебя же есть стипендия? И те деньги, что я тебе давал на косметолога?
Доставай. Считай, что это твой вклад в семейный бюджет.

Он встал, пошатываясь, и подошел ко мне вплотную. От него разило так, что я невольно
отшатнулась. — Ты женщина, Вася. Мать тебя ничему не научила, кроме как хвостом
крутить? Вставай к плите. Я жрать хочу. Нормальной еды, а не этих сухарей из коробки.

Следующие два дня превратились в затяжной прыжок в промышленную мясорубку.